Книга Сломленные, страница 153 – Мира Вайс

Она не говорила «люблю». Она говорила «прикончу». Но для него это значило одно и то же.

Он взял ее руку — ту, которой она только что причиняла ему боль, и поднес к губам. Поцеловал костяшки. Она замерла.

— Я понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Все.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели в ярком свете ванной.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь я буду осторожнее. И буду говорить. Даже то, что тебе не понравится.

— Это прогресс.

— Я стараюсь.

Она выдернула руку, встала, начала убирать аптечку. Он смотрел, как она двигается, резко, зло, все еще не отошедшая от пережитого страха, который маскировала под ярость.

— Есть хочешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Чай?

— Да.

Она вышла из ванной. Он слышал, как она спускается на кухню, как гремит чайником. Посмотрел на свою перевязанную рану, на испорченную рубашку на полу.

Он всегда знал, что она не ханжа. Знала, чем он занимается. Знала, что его мир, не мир благотворительных приемов и цветочных композиций. И она выбрала его. Несмотря на это. Вместе с этим.

Он встал, морщась от боли в боку, и пошел на кухню. Она стояла у плиты, спиной к нему, и смотрела на закипающий чайник. Он подошел, встал рядом.

— Я не хотел, чтобы ты это видела, — сказал он.

— Я знаю. Поэтому я и злюсь. Не на то, что ты делаешь. На то, что ты пытаешься меня от этого спрятать. Я не хрустальная, Рой. Я знала, на что шла. Знала, кто ты. Я выбрала тебя со всем этим. — Она обвела рукой пространство, имея в виду не кухню, а все. Его жизнь. Его работу. Его опасность. — И я не хочу, чтобы ты решал за меня, что мне видеть, а что нет.

Он молчал. Она повернулась к нему.

— Я не спрашиваю, что случилось. Я не спрашиваю, кто. Это твоя работа, и я уважаю это. Но если ты ранен — я должна знать. Если ты не можешь приехать — я должна знать. Если ты можешь не вернуться — я должна знать. Это мое право. Я ношу твоего ребенка. Ты не имеешь права оставлять меня в неведении.

Он смотрел на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как она стояла — маленькая, яростная, несгибаемая.

— Понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Что ты имеешь право знать. И я буду говорить. Даже если мне это не нравится.

— Хорошо.

Чайник закипел. Она развернулась, заварила чай, ему черный, себе с мятой. Они сели за стол. Пили молча. За окном начинался дождь.

Она осталась у него. Легла рядом, прижалась к здоровому боку, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал ее тепло.

— Рой, — позвала она тихо.

— Да.

— Если ты еще раз привезешь себя в таком виде и не предупредишь, я не просто прикончу тебя. Я воскрешу и прикончу снова.

— Понял.

— Спи.

Он закрыл глаза. Она дышала ровно, ее рука лежала на его сердце. И он знал, она не уйдет. Не испугается. Не сломается. Она была не хрустальной. Она была стальной. И он пропал окончательно.

Утром она проснулась раньше него. Он спал на спине, повязка на боку чуть съехала за ночь, но рана выглядела чистой. Она поправила повязку, стараясь не разбудить, и спустилась на кухню. Сварила кофе, ему черный, себе чай с мятой. Организм больше не принимал кофе. Еще одна мелочь, к которой она привыкала.

Он появился через полчаса, в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Двигался осторожно, но не жаловался. Сел за стол, взял кружку, сделал глоток.