Книга Сломленные, страница 163 – Мира Вайс

«Он ушел. Он просто ушел». Она думала об этом снова и снова. Раньше, когда они ссорились, он оставался. Стоял столбом. Ждал. А теперь ушел. Сказал «поговорим позже» — и ушел. Это было не похоже на него. Это было похоже на прощание.

Чем дальше, тем быстрее крутились мысли. Она начала вспоминать все его слова за последние недели, и каждое теперь звучало иначе. «Я уже подумал о безопасности. Будет дополнительная охрана». «Тебе нельзя нервничать». «Это опасно для ребенка». Он не заботился о ней. Он готовил периметр. Он строил крепость, с врачами, с охраной, с правильной едой в холодильнике. Он строил ее не для Виллы. Он строил ее для ребенка. А она, Вилла, была просто частью этой конструкции. Женщина, которая носит его наследника.

Она вспомнила, как он стоял в дверях ванной, «Я уже видел. И увижу еще. Привыкай». Она тогда подумала, это забота. А теперь перебирала эти слова иначе, он видел ее слабой. Он привыкал к тому, что она слабая. Он ждал, когда она сломается.

Страх поднимался медленно, как холодная вода. Она попыталась его остановить. «Он просто испугался, что не сможет защитить». «Он учится». «Он спрашивал про врача, он правда старался». Но за этими мыслями приходили другие. Более темные. Более навязчивые. Он всегда все решает сам. Он не спрашивает, он ставит перед фактом. Он выбросил ее еду. Он нанял охрану, которую она не просила. Он следил за тем, сколько она спит. Он явился к ней в офис и устроил допрос про контрразведку, хотя она не просила его вмешиваться. Он знал про Блэквуда. Откуда? Следил? Он контролирует. Всегда контролировал. И она сама дала ему все рычаги. Рассказала про беременность. Впустила в свой дом. Разрешила заботиться. А теперь он просто заберет то, что считает своим. Ребенка. Ее жизнь. Ее свободу.

«Ты не будешь одна. Это не обсуждается». Она вспомнила эту фразу — и внутри похолодело. Он сказал это тогда, в офисе, когда она призналась про беременность. Она тогда злилась, что он не спросил. А теперь поняла: он и не собирался спрашивать. Это был не выбор. Это был приговор. «Не обсуждается» — значит, у нее нет права голоса. Значит, решение уже принято. За нее.

В три часа ночи она уже не сидела на диване — она ходила по комнате. Туда-сюда, мимо пустой вазы, мимо Царицы, которая следила за ней с подоконника желтыми глазами. Он знает о Блэквуде. Он знает, что она ходила с ним на ужин. Он решит, что она хотела уйти. Что она искала замену. Что она, угроза. Женщина, которая носит его ребенка, но встречается с другим мужчиной за его спиной. Он не простит этого. Он не прощает. «Я не прощаю ударов», — сказал он однажды. Она не помнила когда, но помнила, как это прозвучало. Спокойно. Фактически. Как приговор. Что он сделает? Он не ударит ее. Он не тронет ее. Он просто заберет ребенка. У него есть связи, у него есть юристы, у него есть все. Он скажет, что она не справляется. Что у нее депрессия. Что она истеричка. Что она встречается с другими мужчинами. Свидетели найдутся. Доказательства — тоже. Он умеет это делать. Это его работа.

— Господи, — прошептала она, останавливаясь посреди комнаты. — Господи, господи.

Царица спрыгнула с подоконника, подошла, потерлась о ее ноги. Вилла не заметила. Она вспомнила Элинор. «Он не умеет в отношения. Он умеет в защиту, в контроль, в решение проблем». Элинор предупреждала ее. Элинор знала его много лет. Она знала, на что он способен. «Хуже будет, если вы останетесь и сломаетесь». Вот оно. Она ломается. Прямо сейчас. И он увидит это — и решит, что она не справляется. И тогда — конец. Она останется ни с чем. Без ребенка. Без свободы. Без себя.