Книга Миттельшпиль, страница 161 – Шеннон Макгвайр

Они продолжают, еще и еще, вопросы-ответы становятся все более лаконичными, воздух вокруг нагревается и тяжелеет, будто скоро начнется гроза, будто вот-вот разгорится еще один пожар, пожар, которому не нужен огонь, а только постоянное трение двух половинок одного целого, которое никогда, ни разу за прожитые ими годы так и не сложилось.

(В квартире за пределами кампуса девушка, которая помнит о лаборатории, о которой им позволили забыть, девушка, у которой на руках столько крови, что ее уже никогда-никогда не смыть, чувствует, как воздух замедляет движение, становится густым, словно сироп, вязким, словно патока, и способным так же легко удушить любого увязнувшего глупца. Она отставляет тарелку, которую только что мыла, бросает кухонное полотенце и спокойно идет к задней двери. Старый рыжий кот, отирающийся поблизости, заслышав, что она открыла дверь, шмыгает внутрь. Врожденным чутьем, присущим миру животных, он тоже ощущает что-то странное и не желает иметь с этим ничего общего. Он пулей залетает под стол, шипит, и шерсть у него стоит дыбом. Вздохнув, Эрин опускается на колени и берет извивающегося кота на руки. С котом на руках она выходит через переднюю дверь на улицу и идет до небольшого зеленого островка в центре перекрестка – в грядущем хаосе здесь точно ничего не упадет. Но здесь они не будут в безопасности. Они будут слишком близко. Девушка крепко прижимает к себе животное и ждет, когда упадет небо.)

В дополнительном корпусе естественных наук Роджер и Доджер продолжают поиски. Первоначальная цель отошла на второй план, сменившись новой, увлекательной, всепоглощающей игрой: слово за число, число за слово. Роджер никогда не понимал математику, которая звала к себе Доджер, но теперь он ее чувствует, она пульсирует в его венах обещанием грядущих чудес. Доджер никогда не понимала, зачем нужно давать чему-то имя, если она и так знает, что это, но теперь понимает и с радостью впитывает названия вещей, которые он ей бросает, преобразует их алхимией собственных наблюдений и бросает ему обратно. Они больше не дети, а когда были – никогда по-настоящему не были вместе (не так, как должны были быть, как они оба чувствуют нутром), но сейчас они играют, как дети, и трагедия забыта перед лицом такой большой радости.

Очень-очень большой радости.

Для стороннего наблюдателя слова и числа уже не имеют видимой связи.

— Проницательность, – говорит он.

— Четыре целых восемь три один пять, – отвечает она и улыбается кроткой загадочной улыбкой, как будто выдала что-то умное, и, возможно, так оно и есть. Возможно, в языке чисел она Шекспир, Элиот, Россетти, плетущая сказки о Базаре гоблинов, Бейкер, вдыхающая жизнь в Под-и-Над.

— Семь, – говорит Доджер.

— Небесный, – отзывается Роджер, и его улыбка сияет, как и ее, и они похожи, как две капли воды, как два ребенка на невероятной дороге, и она смеется, и он смеется, и все будет хорошо.

Запах гари и влаги еще держится, но порождаемый ими ураган практически смел его, заменив запахом ярко потрескивающего озона, готового вот-вот вспыхнуть.

— Синий, – говорит Роджер.

— Два, – говорит Доджер.

— Отчуждение, – говорит Роджер.

— Один, – отвечает Доджер, и…

— Ноль, – говорят они в унисон, и земля уходит у них из-под ног.

Землетрясение начинается прямо под кампусом Калифорнийского университета в Беркли. Сейсмологи давно говорили, что, когда в разломе Хейворд произойдет сдвиг плит, разрыв пород вызовет землетрясение магнитудой не меньше 6,7. В последний раз в Беркли разрыв случился в 1870 году, и землетрясение было настолько разрушительным, что сровняло часть зданий с землей, и люди оказались погребены под завалами – некоторых спасли только через несколько дней. Многие погибли не из-за самих толчков, а от голода и обезвоживания. Тогда вокруг залива Сан-Франциско жило не так много людей, а существовавшие здания были младше, не такими крепкими, хуже подготовленными к толчку.