Книга Утраченный гримуар, страница 78 – Владимир Батаев, Робин Штенье

— То есть достижение вчера получили только вы?

— Ты тоже. И потом, как бы меня тут сильно ни уважали, никто бы не согласился вести в сложный данж низкоуровнего нуба. Даже за деньги. А соклановец – это уже семья, так у нас повелось с основания.

Вот значит что. В семью они меня приняли, забыв спросить, а надо ли оно мне. И с тройняшками – это инцест или как? Надо будет у Себа спросить. А этот! Этот!..

— Ты мудак!

— Ещё какой, – спокойно согласился Саншайн и, захлопнув книгу, кивнул на лавочку у стены. – Присядь, я тебе кое-что расскажу.

Чуть не спросил, за сколько расскажет. Но это всё-таки не Себастиан, хотя поначалу они казались чуть ли не идентичными. Саншайн был другим, трезвый так точно отличался от охотника, как небо от земли. И потому я покорно занял указанное место.

— Раны, Винсент, бывают двух видов: чистые и гноящиеся. Чистые болят и чешутся, когда заживают. Но итог им один – стать шрамом, остаться только лишь памятью. Может ещё иногда ныть на погоду, если совсем себя не беречь. Гноящиеся – другое дело. Ты можешь и не понять сразу, что там под коркой ссохшейся крови, пока не станет слишком поздно. Нарывы нужно вскрывать и вычищать, прибегать к помощи антибиотиков. Да, это больно, но само не пройдёт. Пустишь на самотёк – сведёт в могилу. И ты, наверное, думаешь, зачем я рассказываю очевидные вещи? А затем, что история с Карой – рана чистая. Прекрати ковырять и сам удивишься, как быстро она зарастёт. Но ты ведь не можешь, так? Тебя укусила чумная блоха, и где-то внутри началось гниение. Тебе больно и страшно, но ты не знаешь почему, и, пытаясь хоть как-то объяснить своё состояние, начинаешь сдирать кожу со старых ран. Не надо их трогать, Винс, ни к чему. Надо вскрывать нарыв.

Он замолчал, и в уши ударило тишиной. Такая может быть только в компьютерной игре, потому что в реальности всегда есть минимальный шумовой эффект: собственное дыхание, например. А потом я понял, что вообще ничего не чувствую: ногти мои давно впивались в ладони, но ни единого намёка на боль. Я поднял взгляд на Саншайна, но тот как будто отдалился. Игровой интерфейс дёрнулся, сместился влево, и в правом верхнем углу что-то появилось. Нет, ничего там быть не может. Не может, не может, не может.

Я зажал уши руками и принялся мотать головой из стороны в сторону, словно хотел усилить своё отрицание происходящего. Кровь с ладоней смешалась с выступившим потом, и я вдруг почувствовал сладковатый запах разложения.

Где-то внутри я гнию...

Едва успел добежать до балкона, свесился с перил, и меня вырвало. А потом я чуть не свалился следом, только Саншайн успел схватить за шкирку и оттащить обратно на скамью.

— Ненавижу тебя, – выдохнул я, снова зажав пульсирующие болью виски.

— Вот уж неправда, – рассмеялся паладин, – меня все любят. В своё время прокачал Харизму, теперь приходится сильно постараться, чтобы на меня хотя бы обиделись.

— И Харизму вашу ненавижу!

— Вы посмотрите-ка на него, – подал голос Горыныч. – Харизму он ненавидит. Ты просто не умеешь её готовить.

Я скосил взгляд на сфинкса, тот демонстративно отвернулся. Я ему случайно на хвост не наступал, пока был пьян? Или на что там ещё может обидеться кот-переросток? А вдруг его Саншайн переприручил?! Я вскинул голову, чтобы посмотреть паладину в глаза, но в этот момент, как назло, виски пронзила острая боль, настолько сильная, что я отключился.