Книга Слова сияния, страница 695 – Брендон Сандерсон

Она поджала губы, по-прежнему глядя на восток, но кивнула:

— Жизнь прежде смерти, Сияющий.

Слепец ждал, когда начнется эра завершений, – сказал Шут, размышляя о красоте природы.

Тишина.

— Речь обо мне, – прибавил он. – Глаза мои видят, но духовно я слеп. И последнее заявление, вообще-то, отличается глубокой мудростью, если вдуматься.

Тишина.

— Все это куда увлекательней, когда в моем распоряжении имеется разумная жизнь, которую я мог бы привести в состояние благоговейного трепета и восторга, применяя мудрое многословие.

Уродливый ящерокраб на соседнем валуне клацнул клешней – звук получился в каком-то смысле неуверенный.

— Ты прав, разумеется, – проговорил Шут. – Моя обычная публика особым умом не отличается. Но это была очевидная шутка, так что тебе должно быть стыдно.

Уродливый ящерокраб поспешно перебежал через валун и скрылся с другой стороны. Шут вздохнул. Ночь, казалось бы, самое подходящее время для эффектных появлений и глубокомысленной философии. К несчастью для него, здесь не перед кем философствовать или эффектно появляться. Неподалеку бурлила речка – один из немногих постоянных водных путей в этом странном краю. Во все стороны простирались холмы, изрытые текущей водой и в низменностях поросшие причудливой разновидностью колючих кустов. Деревьев было очень мало, хотя дальше к западу склоны до самых вершин покрывал настоящий лес.

Поблизости трещали два певунчика, так что он достал дудочку и попытался воспроизвести их музыку. Ничего не вышло. Издаваемые ими звуки походили на барабанный бой, дробный перестук – мелодичные, но совсем не такие, как звуки флейты.

И все-таки существа как будто чередовались с ним, отвечая на его мелодию. Кто знает? Может, у них есть зачатки интеллекта. Те кони, ришадиумы… они его удивили. Шут был рад, что еще остались вещи, которые способны его удивлять.

Мужчина наконец отложил дудочку и принялся размышлять. Компания из уродливых ящерокрабов и певунчиков была, в конце концов, хоть какой-то публикой.

— Искусство таит в себе глубинную несправедливость.

Один певунчик продолжил скрипеть.

— Понимаете, мы притворяемся, что искусство вечно, что в нем есть некое постоянство. То, что можно назвать истиной. Искусство представляет собой искусство, потому что оно и есть искусство, а не потому, что мы его таковым назвали. Ты следишь за моей мыслью, да?

Скри-и-ип.

— Хорошо. Но если искусство вечно, полно смысла и существует само по себе, почему же оно так сильно зависит от публики, будь она проклята? Ты слышал историю о фермере, который посетил двор во время Фестиваля изображений?

Скри-и-ип?

— О да, не такая уж это популярная история. Услышать и забыть. Начало заурядное: фермер, заехавший в столицу, попадает в неловкое положение, натыкается на принцессу и – совершенно случайно – не дает ей оказаться растоптанной. Принцессы в таких историях вечно не смотрят, куда идут. Думаю, все дело в том, что большинству из них не помешало бы обратиться к достойному уважения изготовителю линз и обзавестись соответствующим набором очков, а уж потом предпринимать вылазки на оживленные улицы.

Как бы там ни было, поскольку это комичная история, мужчину в качестве награды приглашают во дворец. Далее следует всякая чепуха, и заканчивается все тем, что бедняга-фермер в уборной подтирается одной из самых красивых картин, после чего неспешно выходит и видит, как все светлоглазые пялятся на пустую раму и разглагольствуют о том, до чего прекрасно это произведение искусства. Веселье и гогот. Салюты и поклоны. Убираемся, пока никто не поразмыслил над этой историей.