Книга Первый среди равных. Через смерть, страница 49 – Павел Чук

— Господин лейтенант! – резко вставая с места, произнёс Прокс, – мы всё понимаем. И простите, что усомнились в вас. Теперь, когда узнали всю правду, то понятно, почему так поступили.

— Иди, Прокс. Отдохни немного. Сегодня выдался тяжёлый день и не думаю, что дальше будет легче.

— Слушаюсь!

Остался один. Ноги гудели с непривычки, а ещё ныли до конца не зажившие раны. Снял с себя обувь, размотал обмотки и в это время вошёл гвардеец Черсин.

— Господин лейтенант, вы ранены? – увидев окровавленные обмотки, кинулся ко мне гвардеец.

— Всё нормально. Издержки пребывания в плену, – надеялся, что полученный дар от инопланетянина всё-таки залечит ноги. Так как рёбра уже не болели, ни синяков, ни кровоподтёков за эти несколько дней совсем не осталось. Только пальцы ног продолжали кровоточить. Понятно, что от сильной нагрузки процесс регенерации приостановился, но в этом ничего страшного я не видел. Через день, может два и пальцы ног заживут. Только где взять эти день-два? Предстояло выходить именно сегодня поутру и не позже.

Отнекиваться от помощи приведённого лекаря не стал. Тот смочил чем-то бинты и перевязал ноги.

— Вам бы отлежаться недельку, господин лейтенант.

— Нет столько времени. Уже сообщили, что скоро выходим? – спросил у ставшего лекарем гвардейца. Как понял, штатного медика убили.

— Так точно.

— Тогда иди, собирайся. Ждать никого не будем…

Спать не хотелось. Всю ночь в голову лезли всякие мысли, да и холодно было. Это вам не тёплая изба, а наскоро оборудованная землянка. Перед рассветом вызвал Прокса и приказал построить остатки подразделения. Хотел посмотреть на лица тех, кто остался жив, и убедиться, что все готовы к выступлению.

В строю двадцать девять гвардейцев. Я — тридцатый. У каждого за спиной небольшой мешок, пара мушкетов, не говоря о холодном оружии. Всё остальное имущество сложили на сооружённые волокуши. Сожалел, что осталось всего пара маскхалатов. Остальные пришли в негодность, и толку от них было уже мало. Прохаживаясь вдоль немногочисленного ряда солдат, всматривался в лица и вместо того, чтобы без лишних слов отдать приказ к выступлению, остановился.

— Гвардейцы! Нас осталось мало, но пока держим в руках оружие, пока можем идти, ползти, будем бить врага! В память о тех, кто погиб прикрывая спину, в память о тех, кто ушёл выполнять свой долг и не вернулся. Будем бить врага, защищая свою семью: отца, мать, жену, детей, оставшихся без крепкого мужского плеча. Проклятые сенарцы вторглись на нашу землю, травят посевы, сжигают поля. Отбирают последние крохи урожая у мирных жителей. Так не дадим врагу ни минуты покоя! Чтобы каждый его шаг по нашей земле был усеян их трупами. Сейчас мы пойдём в один из городов, где находятся основные склады снабжения продовольствием и боеприпасами сенарской армии. Так сделаем так, чтобы они с голоду померли. Чтобы их мушкеты замолчали без пороха. Пусть ни одна крошка, ни один воз провианта не достанется захватчикам. Пусть ни одна пуля не дойдёт до линии фронта, где наших с вами братьев убивают, а они стоят, защищая ваши дома! И это наш вклад в общую победу, которая куётся и здесь, в тылу врага, и на передовой, лицом к лицу с врагом, и в глубоком тылу, где создаётся оружие для нашей общей победы…

Говоря речь, я внимательно следил за реакцией гвардейцев и видел, как с каждой произнесённой мной фразой меняются их лица. Сначала обречённо-смиренное, а затем глаза наливались кровью и жаждой мести. Мести за тех, кого потеряли в походе. Стремлением защитить, сохранить то дорогое, что у них осталось. Мало у кого имелись дети, но оставшиеся в тылу братья, сёстры, родители имели все шансы прочувствовать на себе гнёт завоевателей…