Книга Павший, страница 148 – Анна Щучкина

— Конкретнее, – требует писарь.

Гляди-ка, даже этот трус осмелел.

— Хорошо, – киваю я. – Берете карту. Вырезаете из нее все, что сами сожгли. Где осталась пустота – там и они.

— Не ответ, – говорит старший и кладет жгут на стол – как знак препинания. Пауза. Потом: – Жива ли Асира?

Имя. Оно бьет как молот. На мгновение я слышу ее шаги – как ночью, когда она думала, что я сплю. Быстрые, мягкие – ритм ее народа, ритм стаи, который жил в ее крови.

Асира. Женщина, которая показала мне, что такое настоящий дом. Не каменные стены. Не гербы на стенах. А взгляд, в котором ты видишь себя – лучше, чем есть на самом деле.

Я кусаю язык. Боль возвращает ясность. Прогоняет наваждение.

— Жива, – говорю я. И улыбаюсь – не им, а ей, в памяти. – Там, где вы никогда не бывали. В доме, которого у вас нет.

Перо писаря летит по бумаге. Врач берет вторую ампулу – янтарную.

— Эффект морока, – предупреждает он. – Слушай мой голос.

— Куда я денусь, командир…

Вторая игла – глубже. Мир рассыпается на куски: звуки, запахи, ощущения живут отдельно, без логики.

На краю зрения – она. Асира. В капюшоне. Пахнет костром и травами. Протягивает руку – в жесте и сила, и мольба. Я тянусь к ней…

И в этот момент – щелчок пальцев старшего.

Рука меняется. Ногти – длинные, черные, хищные. Не ее рука. Ловушка. Подделка из моих же воспоминаний.

Я отступаю внутрь себя. На шаг. Потом на два.

— Где она? Скажи – и я дам тебе увидеть ее… наяву.

Соблазн огромен. Увидеть ее настоящую. Услышать голос. Почувствовать запах волос. Но цена – жизни тех, кому я дал слово.

— Вы не умеете давать, – говорю я с трудом. – Только отнимать. Но спасибо за урок.

Удар – по ребрам. Короткий. Профессиональный. Боль – как пометка в протоколе.

Я считаю про себя: два вдоха – на восстановление. На третьем – говори. И говори то, что они смогут проверить…

— Соляные гроты на севере, – произношу я четко, как на диктанте. – Самый узкий проход.

Это правда. Но правда из прошлого. Гроты существовали. Ликариласы прятались там – давно. Сейчас в этих гротах только летучие мыши и эхо. Но им все равно. Им нужны слова. Координаты. Что-то, что можно нанести на карту.

Писарь наконец поднимает глаза.

— Отдельный вопрос. Рейн жив?

Еще одно имя. Камень, брошенный в тишину.

— А вы как думаете?

Удар – в губы. Кровь на языке – соленая, горячая. Я облизываю губы – чтобы волк не почувствовал запах. Кровь будит его. А сейчас это смертельно опасно.

Старший наклоняется вперед.

— Отвечай. Только «да» или «нет». Жив?

— Покуда вы об этом спрашиваете, – говорю я. – Да.

Писарь замирает, потом проводит линию. Врач кивает: пульс ровный. Значит, не лгу. Или лгу так давно, что ложь стала частью меня.

Старший убирает жгут со стола – теперь держит в руке, как печать, готовую поставить.

— Почему ты предал стражей?

Почему? Я задаю себе этот вопрос каждую ночь.

Предательство – просто слово. Нарушил присягу. Перешел на сторону врага. Выдал секреты. Но почему тогда я не чувствую себя предателем?

— Потому что перестал быть вашим, – отвечаю я. Слова даются легче, чем я думал. – После задания вы возвращаете дом в казну. Я выбрал дом, который нельзя вписать в опись.

Писарь бросает равнодушно:

— Дом – всего лишь стены.

— Дом – это запах ее волос, – говорю я. Воспоминание накрывает как волна. – И место, где меня ждут не по расписанию, а со светом в окне. Все остальное – казарма.