Книга Речной Князь. Книга 3, страница 20 – Тимофей Афаэль

— Атама-а-ан! — заорал дозорный сверху, перегибаясь через край помоста так, что чуть не свалился. — Живы-е-е! Братцы, наши верну-у-улись!

Где-то за скалами, в Гнезде, откликнулся второй голос, за ним третий. Било гремело, не переставая, и его звон разносился над тихим плёсом, отражаясь от каменных стен и улетая вверх, в чистое утреннее небо.

«Плясун» вынырнул из горловины, и Гнездо распахнулось перед нами — широкий песчаный берег, причалы, избы среди сосен, дым из труб. Люди, бежали к воде отовсюду — из изб, от поварни, с огородов, из кузни. Мужики на ходу натягивали рубахи, бабы выскакивали, вытирая руки о передники. Детвора неслась впереди всех, визжа и путаясь под ногами у взрослых. Собаки лаяли, носились кругами, не понимая, что происходит, но чуя общее возбуждение.

Гнус вскочил на носовую банку, замахал руками и заорал во всю глотку:

— Встречайте, бездельники! Герои вернулись! Каши давайте, мяса, браги! Мы вам княжий флот притащили! На дне, правда, но считается!

— Сядь, дурень, — Волк дёрнул его за штанину, но сам ухмылялся так, что скулы трещали.

Берег гудел. Толпа набивалась на песчаную косу, и я видел лица — радостные, перепуганные, недоверчивые, счастливые. Они ждали нас. Все эти дни и ночи, пока мы ползли по грязи, мёрзли в воде и жгли чужие корабли, — они сидели здесь и ждали, не зная, живы мы или уже кормим раков.

Теперь знают.

Я довернул потесь, и «Плясун» красиво, с разворота, пошёл к причалу. Парус хлопнул, теряя ветер, и лодка на остатках хода скользнула вдоль мостков, ткнувшись бортом в дубовые сваи. Десяток рук тут же вцепились в планширь, удерживая лодку, и кто-то уже кидал швартов, а кто-то просто тянулся потрогать борт, убедиться, что «Плясун» настоящий, не морок.

Бурилом встал на носу в полный рост, и толпа на берегу притихла. Атаман был страшен — чёрный от сажи, в изодранной рубахе, глаза красные от бессонной ночи и речной воды. Он поднял топор над головой. Солнце блеснуло на лезвии.

— Нету больше княжьего флота! — рявкнул Бурилом. — Три боевых ушкуя — на дне! Семнадцать ладей — в пепел! До последней доски спалили, до последнего гвоздя! Мы теперь на реке хозяева!

Короткое мгновение тишины пока слова Атамана доходили до каждого.

А потом берег разразился воплями.

Рёв стоял такой, что с ближних сосен посыпалась хвоя. Мужики орали, задирая кулаки к небу, женщины визжали, хватаясь друг за дружку, кто-то хохотал, кто-то выл, а кто-то просто стоял с разинутым ртом и тряс головой, не веря. Детвора скакала и верещала, ничего не понимая, но заражаясь общим безумием.

Гнуса выдернули из лодки первым. Просто подхватили за руки и за ноги и вынесли на берег, как мешок. Он орал, отбивался и хохотал одновременно, пытаясь рассказать всем сразу, как он лично поджёг ушкуй, но его никто не слушал, потому что все орали ещё громче.

Рыжего вытащили аккуратнее — кто-то заметил распухшую руку и крикнул: «Осторожно, ранен!» Рыжий отмахнулся здоровой рукой и буркнул: «Царапина», но его всё равно подхватили бережно и усадили на перевёрнутую лодку на берегу, а какая-то женщина уже тащила ему воду и припарки.

Бес сошёл на берег сам. С тем же безмятежным лицом, с которым просидел всю дорогу от Городца. К нему никто не кинулся, не стал хлопать по спине и орать. Беса в Гнезде знали не так давно, и мужики ещё не понимали, как к нему относиться. Но Бес не обижался. Он просто стоял на песке, щурясь на солнце, и дышал свободно, как дышит человек, который впервые за долгое время хоть что-то чувствует.