Книга Речной Князь. Книга 3, страница 5 – Тимофей Афаэль

Рыжий барахтался рядом, таращась на меня.

— Уходи, мать твою, — прошипел я и толкнул его рукой. — Ныряй быстро это приказ.

Рыжий судорожно кивнул и нырнул в воду.

Стрела с хрустом ударила в доску прямо над моей головой, осыпав лицо колючими щепками.

— Вон там! Ещё один! Бей! — заорали сверху.

Я перехватил тлеющий «Драконий зуб», ухватился пальцами за фитиль и рванул на себя, с силой выдирая его с корнем из запального отверстия.

Вторая стрела чиркнула меня по плечу, содрав жир и кожу. Я с размаху всадил раскалённую костяную трубку прямо в открывшуюся дыру, вгоняя тлеющую селитряную верёвку глубоко в пороховое нутро. И, не дожидаясь, пока шипение превратится во вспышку, изо всех сил оттолкнулся ногами от борта, уходя на глубину.

Удар догнал меня толчком чудовищной силы. Вода мгновенно стала твёрдой.

Меня ударило так, что из лёгких вышибло остатки кислорода, превратив их в сжатый комок боли. В ушах что-то мерзко хрустнуло и мир провалился в звенящую тишину. Меня закрутило в ледяной мясорубке, швырнуло спиной о дно, протащило по илу. Следом пришёл второй толчок. За ним третий.

Я забил ногами, не понимая, где верх, а где низ. Над головой чёрная вода вдруг закипела пузырями и стремительно окрасилась в яростный, багрово-оранжевый цвет. Сознание начало гаснуть.

Ночь черна, вода темна, не видать ни зги,

На мостках стоят дозором княжие враги.

«Плясун» стоял в ивняке, как притаившийся зверь. Мокрые ветви лежали на палубе, цеплялись за мачту, низко свисали над бортами, превращая лодку в часть берегового пейзажа. В трёх шагах уже ничего было не разглядеть — просто ещё один куст над чёрной водой.

Бурилом сидел на корме, положив ладонь на потесь. Просто держал. Пока рука на руле — ты при деле, а без дела сейчас можно было легко свихнуться.

Волк замер на носу, неподвижный, как идол. Только пальцы выдавали его нервное напряжение: они ходили по гладкому древку топора. Гладили, сжимали, отпускали. Снова и снова.

Между ними, на днище лодки, стояли в ряд семнадцать горшков, тщательно переложенных соломой. Глиняные, пузатые, залитые чёрным воском по самое горлышко. Ярикова работа. Ярикова дурь, от которой зависела их жизнь.

Бурилом поднял взгляд на небо. Звёзды мерцали холодно. Ни облачка. Тихая, ясная, поганая ночь. Для такого дела лучше туман или хотя бы ветер, рвущий звуки, а вышло так, что они как на ладони. Каждый неосторожный всплеск в гавани слышно за полверсты.

— Давно ушли, — процедил Волк, не поворачивая головы.

— Давно.

— Сколько?

— Не считай. Быстрее они не приплывут от того, что ты тут зубами скрипишь.

Волк помолчал. Слышно было только, как вода мягко чавкает в корнях ивы. Потом он добавил, рыкнув куда-то в сторону:

— Сам должен был плыть.

— Ага. С твоими-то плечами, — Бурилом невесело хмыкнул. — Ты б на плотике этом развалился, как медведь на кувшинке. А под якорной цепью застрял бы так, что пришлось бы топором вырубать.

— Зато я не сдрейфил бы.

— А кто сдрейфил?

Волк промолчал. Крыть было нечем. Никто не сдрейфил. Все четверо ушли в чёрную, ледяную воду молча, без нытья и долгих прощаний. Даже Гнус, которого в ватаге обычно затыкали через слово, на этот раз только тяжело сглотнул и молча канул в темноту.

— Пацаны юркие, — сказал Бурилом, глядя на мерцающие вдалеке огни княжьего порта. — Худые, жилистые. Между сваями проскочат, как налимы, а мы с тобой — коряги старые. Наше дело — потом.