Книга Темный Лорд Устал. Книга VI, страница 59 – Тимофей Афаэль, Алексей Сказ

— Разумеется.

— Я думала… я думала, это конец. Что я больше никогда… — новая волна слёз, — … никогда вас не увижу.

Я ждал, пока она успокоится. Люди в таком состоянии плохо воспринимают информацию, это я знал по опыту.

— Спасибо, — прошептала она наконец, вытирая лицо краем простыни. — Спасибо, что спасли меня.

— Не за что благодарить, — я пожал плечами. — Ты единственный человек, который понимает половину систем «Эдема». Инструмент такого уровня нужно беречь.

Она замерла.

Что-то изменилось в её лице, и я не сразу понял, что именно. Слёзы не прекратились, но стали… другими? Люди и их эмоции — бесконечный источник недоумения.

— Инструмент, — повторила она тихо.

— Ценный инструмент, — уточнил я, решив, что она неправильно поняла. — Незаменимый. Твоя потеря была бы невосполнимой.

Она смотрела на меня странно, с выражением, которое я не мог классифицировать. Потом вдруг улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— Да, господин. Я понимаю.

Хорошо. Недопонимание устранено.

Я хотел уже встать и уйти, дел было много, а она явно нуждалась в отдыхе, но вспомнил кое-что.

— Кстати, — я достал из внутреннего кармана смятый листок бумаги. — Это нашли рядом с твоей машиной.

Алина взяла записку. Прочитала и её губы задрожали.

— Мама, — выдохнула она.

— «Позаботьтесь о моей девочке», — процитировал я по памяти. — Твоя мать, как я понимаю, передала это вместе с пирогом.

— Вы… вы нашли записку?

— И пирог. Вернее, то, что от него осталось. — Я поморщился. — Ягодный, судя по следам на асфальте. При захвате его раздавили, а жаль, я так и не попробовал. В следующий раз, когда поедешь к родителям, привези ещё один.

Повисла тишина.

Алина смотрела на меня. Потом на записку. Потом снова на меня.

И снова разрыдалась.

Еще громче, чем раньше. Она прижала записку к груди и плакала так, словно я сообщил ей о чьей-то смерти, а не о раздавленном пироге.

Я озадаченно наблюдал за этой сценой, пытаясь понять, что пошло не так.

— Алина.

Рыдания.

— Алина, успокойся.

Ещё больше рыданий. Она что-то бормотала в записку, и я разобрал только «мама» и «господин» несколько раз.

— Если пирог был настолько важен, я не буду настаивать на новом, — попробовал я. — Это была просьба, не приказ.

Она замотала головой, всё ещё плача. А потом совершенно неожиданно рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь всхлипы рассмеялась, глядя на меня с тем же странным выражением.

— Господин, — выдавила она, — вы… вы невозможный.

— В каком смысле?

— Ни в каком. — Она вытерла глаза и улыбнулась — криво, мокро, но как-то… тепло? — Я испеку вам пирог сама. Когда выпишусь.

— Хорошо.

— С черникой. Мама говорит, черничный у меня лучше всего получается.

— Приму к сведению.

Она снова засмеялась или заплакала, я уже не мог различить. Она откинулась на подушку, прижимая записку к груди.

Я встал.

— Отдыхай. Врачи говорят, тебе нужна ещё неделя.

— Да, господин.

— И не плачь больше. Это… — я замялся, подбирая слово, — … нерационально.

— Да, господин, — она улыбнулась. — Больше не буду.

Я вышел из палаты с отчётливым ощущением, что упустил что-то важное в этом разговоре. Что-то, что понимают все люди, кроме меня.

Странная привязанность к выпечке, — думал я, спускаясь по лестнице. — Впрочем, у людей много странных привязанностей. К еде, к вещам, к другим людям. Это нелогично, неэффективно, но, видимо, необходимо для их психического равновесия.