Книга Темный Лорд Устал. Книга IX, страница 76 – Тимофей Афаэль, Алексей Сказ

…Лорд Воронов дал иной приказ. Оставался лишь подчиниться.

За время службы в Эдеме старый генерал усвоил одну абсолютную истину: Хозяин видит дальше всех. Он просчитывает логистические связи, вероятности и психологические последствия на таком уровне, который обычным людям банально недоступен. Воронов никогда не ошибался, не подставлял своих под удар и не посылал их умирать ради чужих звёзд на погонах или красивых политических лозунгов.

— Командир, — хриплый, донельзя довольный голос Петровича прорезался через закрытый канал связи. — Ты чего там притих? Нейроконтур барахлит? Или клаустрофобия пробила?

— Думаю, — коротко отозвался Захаров, проверяя показания плазменного резака.

— Ну-ну. А я вот не думаю. Я, блин, эстетически наслаждаюсь.

В голосе старого боевого товарища звучало то же самое пьянящее чувство абсолютной вседозволенности, которое прямо сейчас переполняло и самого Захарова.

Еще совсем недавно, в том промёрзлом депо на краю цивилизации, они оба были лишь сломанными механизмами, выброшенными Империей на свалку истории. Тогда Захаров искренне мечтал о последнем, самоубийственном бое, потому что война оставалась единственным, что он умел делать хорошо. А теперь… теперь у него была настоящая, осмысленная жизнь. Должность командующего, верные соратники из «Стальных Медведей», восстановленные вороновским чудом из инвалидов в элиту.

И Марина. Захаров тепло улыбнулся в полумраке рубки, вспомнив её утреннее ворчание и тот особый взгляд, с которым она поправляла ему воротник, провожая на службу. Ему снова было за что жить и куда возвращаться, и именно это делало его сейчас идеальным, смертоносным оружием. Он больше не воевал за красивую смерть героя. Он воевал за право пить утренний кофе на своей террасе, зная, что небо над его женщиной надежно прикрыто.

— Тридцать секунд до точки выхода, — голос Воронова прозвучал в эфире бесстрастно, словно диспетчер объявлял прибытие поезда. — Готовность.

Магнитная подушка транспортной магистрали мягко завыла, гася скорость. Платформы с многотонными боевыми машинами неслись сквозь колоссальный подземный тоннель, пробитый и укрепленный корнями Железного Древа. Логистика работала безупречно: магнитные рельсы доставляли их за сотню километров прямо под брюхо Столицы за считанные минуты.

Захаров перехватил сенсоры управления, и «Голиаф» отозвался мгновенно, послушно, как верный, натасканный зверь, припавший к платформе перед прыжком.

В полумраке тоннеля мерцали визоры ещё двух машин — Семёнов и Краснов ожидали команды. «Голиафы» были младшими братьями Титана, двенадцатиметровыми монолитами войны. Воронов создал их на стыке двух философий. Основу «Голиафа» составлял эндоскелет из броневой стали и карбон-полимера.

Внешне они напоминали зловещих готических рыцарей, восставших из мрака древних легенд. Двенадцатиметровые исполины с широкими плечами и выступающими грудными пластинами. Лицевые щитки кабин напоминали опущенные забрала шлемов, где вместо глаз тлели багровым светом полосы оптических визоров.

Чистый адреналин ударил в кровь так мощно, что сердце тяжелым комком подскочило к самому горлу. Захаров не чувствовал такого восторга с двадцати лет. За все годы службы он пилотировал десятки бронемашин. От древних, провонявших соляркой и порохом «Когтей», до новейших имперских «Медведей» с их вечно барахлящей электроникой и капризными гидравлическими насосами. Он привык, что железо всегда сопротивляется, что к нему нужно приспосабливаться, ломая чужой норов.