Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 114 – Тимофей Афаэль

Он моргнул.

— Я… еда. Вкус. Я же объяснил…

— Нет. — Я покачал головой. — Еда — это следствие, а причина в другом.

Мокрицын нахмурился, пытаясь понять, куда я веду. Толстые щёки затряслись от напряжения.

— Не понимаю…

Я спокойно посмотрел ему прямо в глаза без злости или насмешки.

— Вам бы похудеть, Игнат Савельевич. — это была просто констатация факта, как если бы я говорил о погоде или ценах на зерно.

Повисла тишина.

Мокрицын замер. Его рука, которая тянулась поправить воротник, застыла на полпути. Рот так и остался приоткрытым, но из него не вылетало ни звука.

На его лице сначало появилось непонимание — мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом узнавание — слова дошли, смысл проник в мозг. Потом…

От шеи к лицу медленно начала подниматься краска. Залила подбородок, щёки, лоб. Уши стали пунцовыми.

Я смотрел на это и думал: интересно, ему вообще когда-нибудь такое говорили? Жена — вряд ли, побоялась бы. Слуги — тем более. Друзья, если они есть, наверняка подлизывались и льстили. А враги… враги предпочитали шептаться за спиной, а не резать правду в лицо.

Никто за всю его жизнь не сказал ему простых слов: ты жирный, и это проблема.

До сегодняшнего дня.

Мокрицын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На лбу вздулась вена, глаза налились кровью. В них плескалось что-то тёмное, опасное — смесь стыда и ярости, которая могла выплеснуться в любую секунду.

Я ждал и Мокрицын взорвался.

— Как ты смеешь⁈

Он вскочил с табурета, опрокинув его. Лицо превратилось в маску багровой ярости. Глаза навыкате, жилы на шее вздулись канатами. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

— Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру! Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, что я могу с тобой сделать⁈

Я стоял, прислонившись к столу Кирилла, смотрел на него и молчал. Спокойно и без улыбки. Просто ждал.

— Я — городской судья! — Мокрицын ткнул себя пальцем в грудь. — Я одним росчерком пера закрою твою паршивую забегаловку! Я засажу тебя в долговую яму до конца дней! Я…

Он осёкся. Схватился за грудь, тяжело задышал. Лицо из багрового стало серым, на лбу выступили крупные капли пота.

Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.

— Одышка, — сказал я спокойно. — После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.

Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.

— Вы потеете, когда едите, — продолжал я. — Я видел это на ужине. Каждое блюдо — и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него — тяжёлая работа. Как для лошади — тащить гружёную телегу в гору.

— Ты…

— Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.

Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.