Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 122 – Тимофей Афаэль

— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.

— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.

Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?

— Зачем?

Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.

— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?

— Видел.

— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.

Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.

— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.

— И тогда вы решили…

— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.

Господи, — подумал я. — Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.

— Не работает, — сказал я мягко.

Марфа Петровна подняла на меня глаза.

— Что?

— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?

— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…

— А потом идёт в трактир.

Она замолчала. Лицо её застыло.

— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.

Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.

— Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой — он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.

— Нет… — прошептала она. — Я хотела как лучше…

— Знаю.

Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.

— Тогда что делать? — выдавила она. — Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.

Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.

— Есть другой путь, — сказал я. — Вкусно и полезно одновременно. Еда, от которой худеют, а не толстеют.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Такого не бывает.

— Бывает. — Я оттолкнулся от бочки. — Но вам придётся мне довериться и помочь.

* * *

Ермолай смотрел на меня как на врага народа.

Мы стояли на кухне — я, он и Марфа Петровна, которая привела нас обратно и теперь наблюдала из угла. Подручных она отослала, и правильно. То, что сейчас будет, не для чужих ушей.

— Значит так, — я закатал рукава. — Забудь всё, что делал последний год. Сегодня готовим по-новому.