Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 43 – Тимофей Афаэль

— В строй! — рявкнул Ломов так, что голос отразился от стен. — Щиты сомкнуть! Плечом к плечу! Живо!

Они подчинились вбитому за годы рефлексу. Грохнули окованные железом края щитов, образуя сплошную стену. Тела сами встали в линию, плечи упёрлись в спины товарищей. Теперь это была не кучка людей, а монолит. Маленькая крепость из одиннадцати человек против надвигающейся толпы.

Посадские остановились в десяти шагах. Их было вдвое больше, а за телегами маячили ещё — те, что услышали шум и подтягивались от площади. Детина, который первым спрыгнул, вышел вперёд, раскручивая кистень. Железный шар свистел в воздухе, рассекая морозный воздух.

— Ну что, служивый, — он осклабился, показывая гнилые зубы, — геройствовать надумал? Одного свалил — молодец. Теперь мы тебя и твоих щенков так отделаем, что мамки родные не узнают.

Ломов вытащил из-за пояса дубинку. Дерево легло в ладонь как влитое.

— Последний раз говорю, — его голос звучал спокойно, без дрожи. — Именем посадника Вольного Града — освободить улицу и убраться в свой Посад. Кто не подчинится — пойдёт под арест за нападение на представителей власти.

Детина заржал грубым, лающим хохотом и посадские подхватили.

— Слыхали, мужики? Под арест нас заберут! Ой, держите меня, обоссусь сейчас!

Ломов не улыбнулся. Он смотрел на толпу перед собой и понимал: это конец. Не его жизни, может быть — хотя и это возможно. Конец того порядка, который он защищал всю жизнь. Если сейчас отступить — завтра посадские будут хозяйничать по всему городу. Если не отступить — их перебьют, и результат тот же.

Но есть вещи, которые важнее результата.

— Стража! — крикнул он, не оборачиваясь. — Слушай мою команду!

Позади раздался нестройный звук — одиннадцать глоток втянули воздух, одиннадцать пар ног упёрлись в снег.

— Закон здесь — мы! — голос Ломова разнёсся над улицей, громкий и страшный. — В атаку!

Он рванулся вперёд первым.

За спиной взревели его люди, издав звериный рёв отчаяния и ярости. Одиннадцать стражников с дубинками бросились на вооружённую толпу, и посадские на миг опешили от такой наглости.

А потом две волны столкнулись.

Маленькая, отчаянная, в форменных кафтанах — и большая, тёмная, ощетинившаяся железом. Хруст, крики, мат, глухие удары дерева о кости. Где-то звякнула цепь, кто-то завыл от боли, кто-то упал в снег.

Над улицей, ведущей к площади «Веверина», разгорался бой.

Гриша по прозвищу Угрюмый повидал на своём веку достаточно, чтобы отличить бойца от мясника.

Мясник — это Ермолай. Здоровенный, злой, с кистенём в руке и жаждой мести в глазах. Такие прут грубо, напролом, давят массой и яростью. Опасны, как бешеный бык, но предсказуемы. Угрюмый знал дюжину способов завалить такого, если приспичит.

Боец — это совсем другое.

Когда Сашка скинул тулуп и остался в белом кителе посреди грязной площади, Угрюмый ещё не понял. Подумал — рисуется, щенок. Красивый жест перед смертью.

А потом Сашка встал в стойку.

И у Угрюмого похолодело в животе.

Ноги чуть согнуты, вес на подушечках стоп — готов рвануть в любую сторону. Корпус развёрнут вполоборота, левое плечо вперёд — меньше площадь для удара. Чекан в правой руке висит расслабленно, клюв смотрит вниз. И глаза — пустые, холодные, без тени страха.

Матерь Божья, — подумал Угрюмый. — Это же старая школа. Настоящая, не из балаганных представлений.