Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 92 – Тимофей Афаэль

Он неловко, но истово перекрестился.

Веверин смотрел на него долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на Панкрата.

— Отче. Ты слышал?

— Слышал, — Панкрат кивнул. — Слышал, да не верю. Анисим сто раз зарекался и сто раз нарушал.

— Сто первый будет последним, — Анисим сжал кулаки. — Батюшка, ты меня знаешь двадцать лет. Я врал, крал, пил и блудил. Но сегодня… сегодня я видел…

Он замолчал. Как объяснить то, что он видел? Как рассказать про тьму в углу, костлявые пальцы и холод могилы? Они не поверят. Скажут — допился до чёртиков.

— Я видел, как этот куб спас жизнь, — закончил он просто. — И я хочу делать это снова. Хочу варить не отраву, а… это. Как ты назвал, боярин? Крепость в капле?

— Эмульсия, — поправил Веверин.

— Вот. Эту самую. Хочу варить её. Для тебя, для батюшки, для всех, кому нужно. Только научи.

Веверин молчал. Потом медленно, с трудом поднялся с лавки. Подошёл к Анисиму и посмотрел ему в глаза, будто заглядывал в самую душу.

— Куб вычистишь, — сказал он наконец. — Песком, золой, до золотого блеска. Чтобы ни капли старой дряни не осталось.

— Вычищу.

— Змеевик продуешь и прокипятишь. Стыки перепаяешь — у тебя там течёт в двух местах.

— Сделаю.

— И если я узнаю, что ты хоть раз приложился к бутылке…

— Не приложусь.

Веверин кивнул и протянул руку.

Анисим смотрел на эту окровавленную, грязную руку человека, который только что убил смерть.

И пожал её.

— Добро, — сказал Веверин. — Завтра начнём. А сейчас — спать. Все.

Он развернулся и побрёл к стене, где уже устроились раненые дружинники и княжич. Рухнул на какие-то мешки и мгновенно отключился.

Анисим остался стоять у своего куба. Положил на него обе ладони — горячий металл грел руки и душу.

— Слышишь, — прошептал он меди. — Слышишь, старый? Мы с тобой теперь жизнь варить будем. Не смерть — жизнь.

Медь молчала, но Анисиму показалось, что она стала чуть теплее под его ладонями.

А может, это просто жар от печи.

Я проснулся от тишины.

Это было странно — просыпаться от отсутствия звука? Но именно тишина разбудила меня, заставила открыть глаза и несколько секунд лежать неподвижно, пытаясь понять, что не так.

А потом понял. Мишка больше не хрипел.

Я резко сел, и тело тут же напомнило о вчерашнем. Плечо взвыло, мышцы заныли, голова загудела от резкого движения, но это было неважно. Важен был тот, кто лежал на лавке у стены.

Мишка спал по-настоящему, а не метался в бреду и не выгибался в судорогах, хватая ртом воздух. Его грудь поднималась и опускалась спокойно. Лицо всё ещё было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но губы… Губы были розовыми как у живого человека.

Он дышал свободно, будто никакой чахотки и не было.

— Не помер, — голос Панкрата заставил меня обернуться.

Священник сидел в углу на перевёрнутой бадье, огромный и неподвижный, как каменный идол. Судя по красным глазам и серому лицу, он не спал всю ночь. Просто сидел и смотрел. На мальчишку, на меня, на остывший куб и обдумывал всё то, что случилось в этой просвирне несколько часов назад.

— Не умер, — повторил Панкрат. — Я думал — помрёт к утру. Даже отходную дочитать хотел, когда ты отключился, а он возьми и задыши ровно. Под утро уже, когда петухи загорлопанили.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

— Жар есть?

— Щупал. Жар спал.