Книга Шеф с системой. Крепость, страница 91 – Тимофей Афаэль

Оболенский жевал медленно. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но пальцы свободной руки сжались в кулак. Он проглотил. Открыл глаза и посмотрел на платок.

— Ферментация, — тихо произнес Оболенский. — Созревание. Чтобы сырое мясо приобрело такую плотность и такой вкус, оно должно висеть в правильном климате долгое время. Годами, посадник. А Веверин появился в городе всего полгода назад.

Ревизор перевел взгляд на Савелия Игнатьевича.

— Ты говоришь, обоз Елизарова ушёл в Княжеград?

— Вчера утром. С пятью такими же окороками. Прямиком к столичным боярам.

Оболенский медленно кивнул. На его тонких губах появилась странная улыбка — в ней не было ни веселья, ни злости. Это была улыбка человека, который только что осознал весь масштаб гениальной партии, разыгранной противником.

— Ну что, господа, — он обвёл взглядом съежившихся купцов. — Теперь вы понимаете, с кем связались?

В ответ ему было лишь гробовое молчание.

— Пока вы тут бегали с горшками каши и пытались скопировать его булку с рубленой котлетой, этот мальчишка делал вот это. Продукт, которого не должно существовать в нашем государстве. За который высшая знать платит полновесным золотом и готова глотки друг другу грызть за право поставить его на стол.

Он взял последний ломтик с платка и повертел его в пальцах, глядя сквозь рубиновое мясо на пламя свечи.

— И этот продукт уже едет к боярам Княжеграда, которые сидят за одним столом с Великим Князем. Через неделю они будут есть это мясо, сходить от него с ума и спрашивать — где достать ещё? А Елизаров будет отвечать — нету, ждите. Создавать дефицит. Разжигать жажду.

Оболенский закинул ломтик в рот и усмехнулся.

— И когда Великий Князь приедет сюда, чтобы заковать своего непокорного алхимика в цепи, его собственное ближайшее окружение уже будет сидеть на крючке у этого повара. Они уже будут зависеть от его еды. Они будут стоять за спиной Государя и шептать ему на ухо: «Не трогай Веверина. Он нам нужен на свободе. Не ломай ему руки».

Белозёров сидел бледный как полотно. До него наконец-то дошло во всей ужасающей полноте.

Веверин не просто торговал горячими булками. Он захватывал желудки тех, кто правил страной. Медленно, расчетливо, кусок за куском он делал себя незаменимым. И когда он захватит их окончательно — он станет неприкосновенным. Он будет стоить больше, чем любой боярин, воевода и любая Гильдия вместе взятые.

— Что же нам делать? — голос Фомы Лукича дрогнул, прозвучав по-детски жалко.

Оболенский равнодушно пожал плечами, направляясь к массивной двери.

— Молиться, господа. Молиться всем святым, чтобы Князь не стал договариваться с этим поваром. Чтобы он просто ослеп от гнева, раздавил его и увёз в столицу в кандалах.

Ревизор взялся за кольцо двери и бросил через плечо:

— Потому что если Великий Князь решит с ним договориться — вам всем конец. Веверин вас сожрёт и даже не подавится.

Дверь со стуком закрылась за ним.

В просторном, роскошном зале остались лишь перепуганные насмерть купцы и раздавленный посадник. Они сидели в тишине, не отрывая взглядов от белого платка, на котором еще блестели капли драгоценного свиного жира.

И молча глотали вкус собственного неминуемого поражения.

Мы выехали из Вольного города на рассвете.

Я оставил трактир на Тимку и Варю, а Угрюмый с Щукой и Михаилом Игнатьевичем обещали присматривать за порядком. Доставка работала как часы, звонкая монета текла в кассу, строительство Ярмарки шло по графику. Можно было уехать без страха, что империя рухнет за неделю.