Книга Егерь. Звери и люди, страница 69 – Николай Скиба

Связь ослабела — усилия давали о себе знать. Я отпустил татуировку Огня и коснулся Ветра.

Режиссёр откликнулся лёгкой прохладой — послал мне образ бескрайнего неба и облаков внизу. Он летел где-то над миром и наслаждался свободой.

— Актриса, — позвал вслух. — Иди сюда.

Она спрыгнула с ветки, подошла и ткнулась лбом мне в колено. Я положил ладонь ей на голову. Мне хотелось, чтобы брат и сестра поговорили.

Актриса замерла. Уши сначала прижались, потом встали торчком. Грозовые глаза расширились. Я ощутил странный радостный поток. Режиссёр говорил с сестрой на языке, которого я не понимал. Ветер разговаривал с Ветром.

Рысь громко заурчала — Карц поднял голову и уставился на неё. Актриса тёрлась головой о мою ладонь и переминалась с лапы на лапу. Режиссёр каким-то образом вдохнул в неё чистую звериную радость.

Когда связь оборвалась, сестра ещё долго сидела рядом и урчала. Потом встряхнулась, прыгнула обратно на ветку и уселась, но слегка иначе. Как кошка, которую накормили.

Перед сном я опять поймал себя на том, что считаю дни. Да хватит уже.

На третий день, во время привала, я отрабатывал с Красавчиком поиск. Пустил его по следу кабана, затем намеренно сбил след своим запахом и увёл в сторону. Горностай покрутился, пофыркал, но через минуту снова вышел на верный след, игнорируя мою ловушку. Хорошо. Его чутьё всё ещё заслуживало всяческих похвал — он легко фильтровал запахи, выделяя нужный. Это умение уже не раз спасало меня — вспомнить хотя бы, как горностай нашёл Григора.

Я наградил его куском вяленого мяса. Карц, наблюдавший за тренировкой, неодобрительно дёрнул ухом — мол, с чего это ты платишь за такую простую работу.

К полудню дорога ожила. Тропы сменились колеями от телег, у развилок появились заставы — я вышел в люди. Уже встречались стражники в промокших плащах. На большом тракте проезжали патрули.

На третьей заставе двое Звероловов второй ступени с псом-ищейкой задержали мужика с телегой.

Пёс обнюхивал колёса, потом самого мужика и мешки с зерном на телеге.

Мужик стоял, сцепив руки в замок. На его лице было сразу всё: и вина за то, чего он не делал, и страх перед тем, чего не понимал. Даже тупая крестьянская готовность к худшему.

— Ты из Каменки? — спросил Зверолов.

— Из Каменки, господин.

— Кто-нибудь в твоей деревне умер за последний месяц?

Мужик растерянно моргнул.

— Бабка. Восемьдесят два года ей было. По старости, господин.

— Ещё?

— Кузнец молодой. Захар. Жена говорит — упал и не встал.

Звероловы переглянулись и повели мужика в сторону от тракта, а телегу оставили под охраной. Крестьянин шёл и оглядывался, как телёнок, которого ведут на привязь.

Я прошёл мимо. Никто меня не остановил — простой зверолов, идёт по своим делам. Красавчик за пазухой притих.

Захар-кузнец, скорее всего, умер от сердечного приступа, инсульт или ещё чего. Такое бывает, а мужика повели на допрос. Крепчает паранойя Валентина Красногорского, крепчает.

К вечеру остановился в придорожной таверне. Меня ждали настоящая кровать, горячая похлёбка с бараниной и кружка эля.

За соседним столом двое торговцев обсуждали новости. Худой мужик рассказывал слухи про мужика из столицы Баронства — лёг здоровым, утром нашли мёртвым.

— Говорю тебе! Просто издох и всё! Будто душа за ночь выпорхнула. Так разве ж бывает, а? И лекарь руками разводит!