Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 138 – Сина Беервальд

Незнакомец внимательно разглядывал Жозефину, и она гадала, понимает ли он её язык. Карие глаза его смотрели приветливо, но диковатая внешность и что-то неукротимое во взгляде смущали её, и она поспешила ретироваться на кухню.

— Как Софи? – услышала она вопрос гостя на удивительно чистом немецком и поняла, что ответ предназначен не для её ушей.

Когда она вернулась с едой, дедушка сказал:

— Ахилл хочет сначала навестить твою прабабушку, проведать, как она. Подожди нас здесь. Можешь отрезать себе колбасы – и есть без хлеба.

Жозефина подошла к уголку с печью, которую в эти дни топили нещадно, и поставила поднос на дубовый стол.

— Почему мне нельзя с вами?

— Потому что твоей прабабушке нехорошо…

«Нехорошо» – это, по её нынешним меркам, было мягко сказано.

— Ты хочешь сказать, она умирает?

Дедушка молчал, словно скала.

Почему он не говорит правду? Если уж этот Ахилл приехал аж из Италии… Хотя девочка всё ещё не понимала, какое отношение он имеет к прабабушке. Имя Паганини никогда не срывалось с губ Софи. С другой стороны, в прошлом году прабабушка ездила в Геную, где когда-то долго жила. Может, это связано?

— Дедушка, ты можешь сказать мне правду, я уже не маленькая! И я тоже хочу попрощаться с прабабушкой – я ведь её очень люблю.

Дедушка кивнул.

— Ты права, прости. Я становлюсь как моя мать – она тоже всегда прятала правду, чтобы защитить меня. А мне правда всегда была милее… Ладно, пошли.

С тех пор как прабабушка вернулась из Генуи в родной город, она жила с дедушкой Кристианом и его сестрой Катериной в доме неподалёку от собора Святого Стефана – в том самом доме, что пятьдесят лет назад, после пожара, отстроили заново при деятельном участии венских горожан, как ей рассказывали.

Почему прабабушка когда-то уехала в Геную и провела там полжизни – об этом она молчала, отделывалась общими словами, говорила только, что работала там в музее, а вернулась потому, что заболела и врачи отвели ей недолгий срок. Ни Кристиан, ни Катерина не рассказывали ничего более. Жозефина чувствовала: это больное место семьи. Казалось, там таилась рана, прикрытая покрывалом молчания – чтобы не так ныло. А ей так хотелось узнать, что же там произошло, так хотелось услышать историю прабабушки, которая к тому же умела рассказывать так захватывающе, что послеобеденные часы пролетали незаметно.

С первого дня её возвращения в Вену Жозефина обожала сидеть у неё в комнате, в глубоком кресле, и слушать истории о приключениях в Италии. Она всегда мечтала о бабушке, но жена дедушки Кристиана умерла рано, и Жозефина её не застала. Дедушка рассказывал, что это была дочь его школьного директора – его первая и единственная любовь.

— Вот и вы… – прошептала прабабушка Софи, когда они вошли в уютную комнату. У окна стояло глубокое кресло, перед ним – письменный столик, за которым она, вероятно, вела дневник. Узкий шкаф из вишнёвого дерева с разноцветными стеклянными дверцами, комод в том же стиле и широкая кровать с пуховым одеялом и высокой подушкой – с неё прабабушка, судя по всему, уже не могла поднять голову без посторонней помощи. Её кожа почти слилась по цвету с седыми волосами, заплетёнными в косу.

— Ахилл, и ты здесь! Как чудесно… А где Анна-Фредерика?

— Мама ещё даёт уроки скрипки, – ответила Жозефина, вставая у изголовья. К этому странному имени матери она вряд ли когда-нибудь привыкнет, но та была счастлива, что отец дал ей двойное имя в память о давно умерших соседях – Анне и Фридрихе Рёберг, у которых он нашёл приют после пожара и которым был столь многим обязан.