Книга Новенькая не для меня, страница 94 – Тина Дорофеева

Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать. Лиза мирно посапывает в своей постели, и я с удивлением замечаю, что уже начало десятого. Скоро будет обход перед отбоем.

Но спать совсем не хочется. Меня переполняют новые эмоции, и в мысли прокрадывается Ярослав.

Нахожу глазами его букет, и губы сами по себе растягиваются в счастливую улыбку.

Пришлось потрудиться, чтобы протащить цветы мимо охраны. Пока Бородин отвлекал охранника какими-то глупыми вопросами, я бочком проходила мимо, прикрывая собой букет.

Ничего бы не было, конечно. Цветы не относятся к чему-то запрещенному. Но хотелось, чтобы меньше народа видело, как мы тайком пробираемся в школу, так ещё и с цветами наперевес.

Меньше знают, крепче спят.

Затыкаю уши наушниками, включаю любимую группу, под которую когда-то мы ставили танец с группой поддержки.

Грудь стискивает от тоски по тренировкам, но все же появляется надежда, что рано или поздно я смогу возвратиться к танцам. Мне бы этого очень хотелось.

Открываю сообщения и нахожу номер Бородина.

«Меня папа вызывал на разговор», — отправляю и прикрываю глаза.

Не проходит и минуты, как телефон в руке начинает жужжать.

Смотрю на фотку Бородина на весь экран и снова ощущаю радость. Что он выбрал меня.

Это я его сфотографировала, пока он следил за дорогой, и теперь не могу налюбоваться его растрепанной кучерявой шевелюрой и искривленными в усмешке губами.

— Да, — накрываюсь одеялом, чтобы не разбудить Лизу.

— Что папа хотел? — беспокойный голос Ярослава заставляет стать серьезной.

Вздыхаю и уже жалею, что написала Бородину об этом. Но хотелось, чтобы он знал.

— Ничего серьезного. Опять поговорили про то, что я уже в состоянии сама выбирать, с кем мне можно общаться.

— Мне уже паковать вещи?

Цыкаю.

— С какой стати?

— Ну мало ли, — тихий смех отдается эхом в груди, — может, меня отчислили уже, а я тут валяюсь на кроватке и ни о чем не подозреваю.

— Чушь не говори, — морщусь от одной только мысли, что папа может такое выкинуть.

И тут же одергиваю себя. Не может и не сделает.

— Так о чем речь шла?

— Я пообещала, что ты будешь вести себя как паинька и больше никакой агрессии.

Он молчит. Слышу только его дыхание.

Жду.

— Не могу тебе этого пообещать, — эта фраза вышибает из легких воздух.

— Почему? — облизываю пересохшие губы и прикрываю глаза.

— Потому что если что-то будет угрожать тебе, то я забью на свое же обещание быть паинькой. Поэтому, извини, но я не могу тебе это гарантировать.

— А что мне может угрожать. Бородин? — закусываю палец, чтобы перестать лыбиться как влюбленная дурочка.

— Ты уже забыла свой приход? Да и Маркелов никуда не делся и не исправился, поверь мне.

— Яр.

— Снежинка, я все сказал. Если это будет касаться тебя, пусть я лучше вылечу из школы, но тебя никто больше не тронет.

— Хорошо, но в остальное время-то ты сможешь с собой справиться.

Снова глубокий вдох.

— Я очень постараюсь ради тебя.

— Спасибо, — шепчу.

Внутри поселяется острая нехватка Бородина, и я стискиваю зубы, чтобы не ляпнуть лишнего.

Что-то вроде того, чтоб он снова заявился в девчачье крыло.

— Ты что там подозрительно замолчала, Снежинка?

— Спасибо тебе.

— За что? — слышу улыбку, и перед глазами ярко возникает образ улыбающегося Бородина.

Сердце сладко сжимается.