Книга Сундучок мертвеца, страница 53 – Дарья Гущина

Ужин. Стирка. Сушка. Смыть остатки соли и переодеться. Прополоскать солёное. Вооружиться чаем и ягодными конфетами (Леден притащил десять коробок, и я честно старалась не слопать всё в один вечер). И снова за дневники.

Мама заметила, что лично у меня есть ещё один способ проверки — внутреннее родовое Небытие. Развито оно слабо, но опасность чует. Когда мама накладывала на меня проверочные порчи, Небытие тревожилось и волновалось — и я тревожилась и волновалась. Даже от очень слабых, даже от спящих порч меня накрывало тревогой. Которая унималась лишь после исчезновения порчи.

Сейчас Небытие не беспокоилось. Обложившись мамиными дневниками, я пила чай, ела конфету за конфетой и понимала: если бы не вопрос силда Шутнара, я бы ничего не заметила. И ни о чём не тревожилась.

Это не порча, нет. Это что-то другое. Но проверить не помешает.

И почти до полуночи я читала дневники, проверяла себя — и раз за разом не находила ничего. Но во что-то мы с питомцем вляпались. И я не я буду, но найду. Или наложенное, или того, кому смогу об этом рассказать. Любым способом. Который, кстати, тоже предстоит найти.

Обсуждать гостя с Горюшей я могла. А вот написать об этом — нет. Едва я взялась за грифель и попыталась сформулировать мысль, как меня снова накрыло острой паникой. И снова же, как во дворе, едва я отвлекалась на постороннее, паника схлынула. Моментально и целиком.

— Похоже на колпак, — я взялась пролистывать последний мамин дневник. — Не порча, но штука вредная. И шиш его снимешь. Во-первых, их сотни видов. А во-вторых, это опасно для рассудка.

Змей, свернувшийся кольцами на стопке дневников, задумчиво качнулся и тихо зашипел.

— Да, прорехи, — я кивнула. — Только постепенно расшатывать изнутри и ждать, когда он треснет и развалится.

Злость, ненависть, ярость, отчаяние или страх прорываются через слой любых наговоров. Они рвут даже мощные смотрительские клятвы, ослабляя их и позволяя некоторые вольности. И если я очень разозлюсь или испугаюсь, есть вероятность прорваться через панику и намекнуть знающим людям на эту «порчу». Хотя бы.

Жаль, в храмах Небытия и поблизости никогда не бывает толпы... Испугаться бы мне — как тогда, возле Управы, — и посмотреть, кто кого... И сразу к силду Кремену на страхе и с жалобой.

От размышлений отвлёк шорох. Я подняла голову и сразу же подскочила — на ремесленных ходиках шевельнулись все три стрелки, стряхивая крупицы ношта. Я подбежала к столу, схватила метёлку и обмахнула ходики. Стрелки задёргались вразнобой, цифры на овальном серебристом поле недовольно замерцали алым. Горюшка закрутился любопытным синим вихрем.

— Тише-тише, сейчас всё наладим... — прошептала я, отложив метёлку. Коснулась овальной маковки и быстро произнесла наговор.

Цифры проступили чётче и почернели. Стрелки дружно замерли в шажке от двенадцати. Ходики засветились серебром. И самая тонкая стрелка начала отсчёт последних мгновений до полуночи. Я посчитала до двенадцати вместе с ней, проследила за едва заметным движением остальных стрелок, и мастерскую заполнил хрустальный перезвон. Ношт, как же я по нему соскучилась, как же неприятно, оказывается, бьют ходики с Ремесленных островов...

А когда перезвон смолк, снова что-то зашуршало — но уже в тайнике. Мы с Горюшей переглянулись и наперегонки бросились к шкафу. Я открыла обе двери и замерла.