Книга Плененная поневоле, страница 59 – Алекса Аверина

Вблизи, она еще более красивая. На лице очень мало морщинок. Да и откуда им взяться? Ее лицо не подвижно. Ее руки, они немного выдают возраст, но они такие… словно мамины. Немного сухие, обезвоженные, с выступившими тонкими венами от возраста, но именно это придавало им ощущение заботы, тепла и нежности. Именно такие руки у меня ассоциируются с мамиными, которые дарили только ласку и любовь.

До боли захотелось прикоснуться к ним, почувствовать, ту самую теплоту женских рук, маминых рук. И дотрагиваюсь… Беру ее руку в свои, глажу, а затем, наклоняюсь и прислоняюсь к ней щекой. Глаза закрываю. От трепета в душе, слеза катится по виску, падая в ладонь этой женщины.

— Моя мама… Ее не стало четыре года назад. Но я помню ее руки, они такие же, как у Вас. Очень красивые и заботливые.

Болезненные воспоминания нахлынули, и почему-то, решаюсь ей их рассказать. Мне так стало вдруг это необходимо.

— Когда мне было грустно, она всегда клала мою голову себе на колени. — и я кладу свою голову, вместе с ее же ладонью, к ней на колени. — Вот так, как сейчас. А второй, гладила по моим волосам. — беру ее вторую руку и кладу себе на голову. Придерживаю ее сверху своей рукой.

И в сердце резко защемило, губы задрожали.

— Я рассказывала ей, о своих переживаниях и проблемах. — голос тоже задрожал, тоньше стал, всхлипываю. — И они все испарялись, тут же, когда она успокаивала, гладила и давала советы. — вспоминаю и плачу, слезы роняю в ее ладонь. — Как же мне не хватает сейчас ее поддержки.

Хочется поплакаться, рассказать все о том, что беспокоит, как маме когда-то. Но не решаюсь.

Имею ли я права находиться вот так с ней рядом? Разговаривать? Трогать? Что мне будет за эту мою смелость, если об этом узнают? Боюсь даже представить.

Лежу так на ее коленях несколько минут и молчу, тихонечко плачу, маму вспоминаю. Потом, убираю ее руку со своей головы и приподнимаюсь. Складываю их, как они и лежали.

— Спасибо Вам, — в глаза ей смотрю, вздыхаю прерывисто. — Мне так спокойнее стало, будто это моя мама была рядом и поддержала меня. — вытираю слезы.

— Мне очень тяжело тут, очень. Если Вы не против, я могла бы приходить к Вам? Вам наверно очень скучно так сидеть целыми днями и мне тут тоже нечем заняться. — думая, чем бы я могла бы быть полезной.

— Я могу книги Вам читать, разговаривать с Вами. Еще я очень хорошо играю на фортепиано, я бы вам играла, если бы… — задумалась.

— Как думаете? Если я попрошу у него, купить мне, хотя бы небольшой синтезатор, он купит? — это, наверно, я больше у себя сейчас спросила.

— Навряд ли… Но я попробую. Он у Вас очень добрый в душе, и если бы не он… — осекаюсь, не надо о плохом, не хочу ее расстраивать.

— Можно я буду приходить? Или я буду Вас расстраивать своим присутствием? — я не жду ответа, но мне кажется, что она бы была рада компании. Вот только не знаю, возможно, я ей боль приношу… А может она наоборот мне сочувствует и не хочет зла совсем? Вот этот вариант, мне очень отзывается в сердце. Она ведь мать, она не может желать мести чужому ребенку, чей бы он не был. Начинаю улыбаться ей.

— Я не ела очень давно и пить хочу. Не знаю, будут ли меня тут кормить? Поэтому, пойду на поиски кухни и стащу что нибудь. Надеюсь, меня не поймают. — смеюсь слегка. — Хорошего Вам вечера. Была очень рада знакомству. — тронула ее руку еще раз, беру свой графин с пола и встаю с колен. Направляюсь к дверям.