Книга Не Твоя Ставка, Мажор!, страница 18 – Мира Лаверн

За стеклом Женя закрыла лицо ладонью. Не от ужаса. Она явно пыталась не рассмеяться.

Предательница.

— Вернёмся к теме, — сказала я. — Что для тебя личная граница?

Тимур задумался.

— Момент, после которого человек обязан остановиться.

— Кто определяет этот момент?

— Тот, чья граница.

— Значит, если я говорю, что не хочу участвовать в ставке, ты обязан остановиться.

— Ты не участвуешь в ней добровольно.

— Это не ответ.

— Нет. Это точность.

— Ты снова уходишь.

— Хорошо. Если ты скажешь, что не хочешь со мной разговаривать, я уйду.

— Я говорила это в коридоре.

— И ушла сама.

— Если я скажу, что не хочу, чтобы ты пытался мне понравиться?

— Я не могу запретить себе нравиться или не нравиться тебе.

— Ты можешь не предпринимать действий.

— Могу.

— Сделаешь?

— Нет.

— Значит, не уважаешь границы.

— Я уважаю те границы, которые касаются твоего тела, времени и безопасности. Но ты не можешь запретить мне говорить с тобой, когда мы учимся в одном университете и работаем над одним проектом.

— Могу отказаться от проекта.

— Можешь.

— И что тогда?

— Тогда мы будем встречаться случайно.

— Ты станешь подстраивать случайности?

— Это уже нарушит твоё правило.

— Не уклоняйся.

— Не стану.

Ответ прозвучал уверенно.

Я внимательно посмотрела на него.

— Почему я должна верить?

— Не должна.

— Тогда зачем всё это?

— Ты задаёшь вопросы. Я отвечаю.

— Ты ведёшь себя так, будто даёшь мне одолжение.

— А ты ведёшь себя так, будто я обязан оправдываться до тех пор, пока не произнесу нужные тебе слова.

— Какие?

— Что я ужасный, избалованный, пустой человек и ты с самого начала была права.

— Ты сам сказал «мерзкий поступок».

— Да.

— Но не собираешься исправлять.

— Пока нет.

Я резко наклонилась вперёд.

— Почему ты постоянно добавляешь «пока»?

— Потому что не знаю, что будет дальше.

— Я знаю.

— Ты многое знаешь заранее.

— Ты проиграешь.

— Возможно.

— Не звучишь обеспокоенным.

— Деньги не главное.

— Для человека, который поставил полмиллиона, это странное заявление.

— Я поставил не ради денег.

— Ради самолюбия.

— Вначале — да.

— А теперь?

Он не ответил сразу.

На лице Тимура впервые появилось сомнение. Настолько короткое, что я могла решить, будто мне показалось.

— Теперь я хочу понять, почему ты так уверена, что не способна изменить мнение.

— Моё мнение меняется от фактов.

— Отлично.

— И факты пока против тебя.

— Значит, мне нужны новые.

— Ты говоришь обо мне как о задаче.

— А ты обо мне — как о готовом выводе.

Несколько секунд мы молчали.

Я вдруг осознала, насколько близко сидим. Между креслами оставалось достаточно места, но напряжение делало его меньше. Студийный свет подчёркивал маленький шрам у его брови и тени под глазами. Тимур выглядел уставшим. Наверное, после тренировки. Наверное, после совещания. Наверное, после суток, в течение которых его тоже обсуждали тысячи людей.

Я не собиралась ему сочувствовать.

Особенно после того, что он сделал.

Но видеть человека было опаснее, чем видеть мажора.

Я снова взяла листы.

— Следующий вопрос. Имеет ли публичный человек право на личную жизнь?

— Да.

— Ты считаешь себя публичным?

— В пределах университета.

— Значит, публикация записи из раздевалки нарушила твою границу?

— Да.

— Но не так сильно, как мою.

— Не так.

— Почему?

— Потому что в записи мой голос и мой выбор.