Книга Нарушу все твои законы, страница 39 – Татьяна Бэк

Потом через одного надзирателя, которому я помог «уговорить» буйного сокамерника без мордобоя, стали приносить другую литературу: историю, философию, даже какую-то юридическую хрень. Читал, впитывая, как губка. Мир, оказывается, был огромным и сложным. И я в нём был просто песчинкой. Утешительное, чёрт возьми, открытие.

А ещё я помогал другим, – не из благородства или из-за желания заработать авторитет, а из того же инстинкта, что заставлял защищать Аню. Здесь были свои Ани – затюканные жизнью, слабые, запутавшиеся. Кому-то нужно было письмо домой составить. Кому-то – объяснить, как не дать себя развести на бабки. Я объяснял, – грубо, без сантиментов, но честно.

Даже не думал, что меня станут уважать, тем более в таком окружении. Но это случилось, и не из-за папиных денег, а за то, кем я являлся здесь и сейчас. Но сколько бы ни старался занять голову и отвлечься, в моей душе всегда была Ирма. Мысль о ней была как боль от раны: сначала жгучей, невыносимой. Я ждал посещений возлюбленной, мучился оттого, что их не было. Потом, когда она пришла на первую встречу и я безжалостно сказал ей оставить меня, рана стала глухой, ноющей.

Я был рад, что Ирма больше не приходит. Каждый её визит был бы для меня пыткой. Видеть её красоту через грязное стекло, чувствовать её боль, которую я причиняю, и не иметь возможности прикоснуться, обнять, сказать, что всё будет хорошо… Это было бы хуже, чем сидеть здесь.

Но моя упрямая адвокатесса не сдалась. Через Диану мне пришла апелляционная жалоба. Я открыл её ночью, при тусклом свете лампы. И забыл обо всём. Это было гениально. Чёрт возьми, это было произведение искусства. Ирма не просто оспаривала приговор. Она разнесла в пух и прах всё обвинение. Нашла кучу процессуальных нарушений, подняла вопрос о психиатрическом освидетельствовании Михайлева, привела показания ещё двух девочек из того же кафе, где работала Аня, которые тоже жаловались на приставания «потерпевшего», но их заявления «потерялись».

Она выстроила линию защиты так, что мои действия выглядели не просто необходимой обороной, а единственно возможным поступком в ситуации, когда государство отказалось защищать граждан. Я читал и восхищался, гордился своей женщиной. В этих сухих, выверенных фразах была вся она – её ум, её воля, её стальной стержень. И её… любовь. Да, она была в каждом аргументе, в каждой отточенной фразе. Ирма вложила в жалобу всё.

И в этот момент я понял, что был неправ. Прося её уйти, отнимал у неё право бороться. А бороться – это было её сутью, её кислородом. Я пытался защитить её, лишив самого главного. Прошло несколько недель, и наступил день апелляции.

Утром конвоир пришёл раньше обычного и сказал: «Суров, собирайся. У тебя конференц-связь с судом. Будут твоё дело рассматривать!»

Меня отвели в небольшую комнату, с экраном и камерой. Техническая шняга для тех, кого физически не могут доставить. Я сел на стул, чувствуя, как разгоняется пульс, хотя был уверен, что не стану нервничать. На экране замерцало изображение, демонстрирующее строгий зал суда апелляционной инстанции.

Но я видел лишь её… Ирма, моя женщина, – в тёмно-синем костюме, с собранными в тугой узел волосами. Она выглядела уставшей, но решительной. Её глаза нашли меня на экране, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло что-то – тревога, надежда, та самая боль, что я видел тогда. Но адвокатесса тут же взяла себя в руки, её взгляд стал профессиональным, непроницаемым. Она кивнула мне, едва заметно. «Я здесь. Я сделаю всё».