Книга Грязный Цербер, страница 106 – Виктория Сталь

— Да. Светлая. Чистая. Настоящая. Она играет на фортепиано. Она ставит мне чай. Она считала мои шаги, когда меня вели в карцер. Она коснулась моего лица и сказала, что шрамы, это не страшно.

Нина слушала молча.

— Она выходит замуж через две недели. За чудовище. За человека, который сломает её. А я ничего не могу сделать. Я цербер. Я пёс на цепи. Я должен стоять и смотреть.

— Это дерьмово, — сказала Нина просто.

— Дерьмово.

Она легла обратно. Полежала минуту. Потом сказала:

— Знаешь, я работаю здесь десять лет. Я видела всё. Мужиков, которые бьют. Мужиков, которые плачут. Мужиков, которые кончают и забывают твоё имя через секунду. Но ты первый, кто говорит о своей женщине так. Как будто она святая.

— Она не моя.

— Ты любишь её. Это делает её твоей. Не по закону. Не по контракту. По факту. Ты любишь, значит, она твоя.

Герман смотрел в потолок.

— Я не могу её любить. Мне нельзя. Это запрещено.

— Кем?

— Кланом. Контрактом. Ошейником. Всем.

— А сердцем? — Нина приподняла бровь. — Сердцу кто запрещает?

— Оно само запрещает. Потому что если я позволю себе любить, я не смогу стоять и смотреть, как её увозят. Я сорвусь. Меня убьют. А она останется одна. Так что я лучше буду грязным цербером. Так безопаснее.

Нина вздохнула. Встала с дивана. Оделась, медленно, не спеша.

— Ты дурак, — сказала она без злобы. — Безопасность, это не жизнь. Ты думаешь, я безопасна? Я трахаюсь с незнакомыми мужиками за деньги. Это не безопасно. Это грязно и страшно. Но я живая. А ты нет. Ты мёртвый внутри. Из-за своей безопасности.

Она сунула деньги в карман. У двери обернулась.

— Скажи ей. Пока не поздно. Пока её не увезли. Глупо умирать, не сказав.

— Я не могу.

— Можешь. Ты уже сказал мне. А я никто. Скажи ей.

Она ушла.

Герман остался лежать. «Пыль» ещё действовала, тело было ватным, мысли медленными, мир плыл. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то острое, горячее, запретное.

Скажи ей. Пока не поздно.

Я не могу.

Но я хочу.

Он встал. Оделся, медленно, заторможенно. Вышел из комнаты. Прошёл через зал, не глядя на бармена, на проституток, на пьяных матросов, которые орали песни. У выхода надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Зверь вернулся. Но зверь был под «пылью». И зверю было всё равно.

_____

В особняк он вернулся затемно.

Часы показывали два ночи. Дом спал. Прислуга разошлась по каморкам. Смотритель уехал в город. Только в гостиной горел камин, Эля, должно быть, забыла потушить. Герман поднялся по лестнице, ноги были ватными, ступеньки плыли. Он держался за перила. «Пыль» ещё не отпустила до конца, мир был зыбким, нереальным, как сон.

Он прошёл мимо своей каморки в подвале, но не остановился. Ноги сами несли его к её спальне.

Дверь была приоткрыта. Он заглянул.

Эля спала, свернувшись калачиком на своей кровати. Одеяло сползло на пол. Волосы разметались по подушке, светлые, спутанные. В лунном свете из окна её лицо казалось совсем юным, беззащитным. Одна рука свесилась с кровати, та самая, которой она касалась его щеки.

Он вошёл.

Медленно, стараясь не шуметь. Поднял одеяло с пола. Укрыл её, осторожно, едва касаясь. Она не проснулась. Только вздохнула и повернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Он взял стул, тот самый, на котором сидел все эти ночи, и поставил его в углу. Сел.