Книга Грязный Цербер, страница 112 – Виктория Сталь

Она отпустила его руку. Медленно. Неохотно. Как отпускают что-то дорогое, что не могут удержать. Его ладонь упала обратно вдоль тела, тяжёлая, чужая, всё ещё дрожащая. Разряд прекратился. Боль отступила. Осталась только дрожь в мышцах и странное, тёплое эхо на том месте, где её щека касалась его пальцев.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними полшага. И целая пропасть. Контракт. Ошейник. Свадьба через тринадцать дней. Клан. Романов. Всё стояло между ними, как стена. Но на одну короткую минуту, когда его рука касалась её щеки, стена исчезла. Остались только они двое. Мужчина и женщина. Без масок. Без правил. Без страха.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

— Потому что слова, это только половина. Ты дал мне слова. Много слов. Важных. Слов, которые я запомню навсегда. А я дала тебе это. Прикосновение. Не поцелуй. Не объятие. Просто прикосновение. Чтобы ты знал: я здесь. Я не боюсь. Я не отворачиваюсь. Я с тобой. Даже когда тебе больно. Даже когда мне больно. Даже когда весь мир против.

— Мне не было больно, — сказал он.

— Лжёшь.

— Церберы не лгут.

— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не шепчут признания по ночам. Церберы не смотрят на подопечную так, как ты смотришь на меня. Ты не цербер. Ты человек. И тебе было больно. Я чувствовала, как ты дрожал. Я видела твои глаза. Я чувствовала твою боль через свою ладонь. Но ты не убрал руку, — она помолчала. — Почему?

Он долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Потому что ты просила.

— Я не просила. Я просто взяла твою руку и прижала к щеке.

— Ты просила. Не словами. Глазами. Всем собой. Всем, что ты есть. Ты просила: «Будь со мной. Почувствуй меня. Не уходи». Я почувствовал.

Её губы дрогнули. Она не улыбнулась, но была близко. Очень близко.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь ты знаешь. Не только на словах. На деле. Я с тобой. Даже когда больно. Даже когда запрещено. Даже когда весь мир против. Я прижму твою руку к своей щеке, и пусть нас бьёт током, я не отпущу первой.

Он смотрел на неё. В его груди что-то росло, горячее, огромное, невыносимое. То, чему он так долго не давал имени. То, что она знала. То, что он сказал ночью, не сказав.

— Я не достоин, — произнёс он. — Ты знаешь это. Я грязный. Я сломанный. Я убивал. Я брал шлюх. Я пил «пыль». Я...

— Ты Герман, — перебила она. — И я не хочу слышать про «не достоин». Ты сидел у моей постели три ночи. Ты терпел разряд, чтобы я не плакала. Ты слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это красиво. Ты говорил со мной ночью, и это были самые честные слова, которые я слышала в жизни. Ты сказал, что я заполнила твою пустоту. А ты заполнил мою. Если это не достоинство, я не знаю, что такое достоинство.

Она повернулась и пошла к двери. Он смотрел ей в спину, тонкую, прямую, напряжённую. У порога она остановилась.

— Герман.

— Да.

— До свадьбы тринадцать дней.

— Знаю.

— Я не хочу выходить за него. Но я не могу остановить это. Я никто. У меня нет власти. У меня нет ничего.

— Знаю.

— Ты можешь? — она повернулась. — Ты можешь остановить это?

Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом сказал, тихо, но твёрдо:

— Я думаю.

— Думаешь о чём?

— О том, как вытащить тебя отсюда. Из этого дома. Из этого контракта. Из этой жизни. Я не знаю как. Пока не знаю. Но я думаю. Каждую ночь. Каждый день. Я не отдам тебя ему. Не знаю, как это сделать, но не отдам. Слышишь? Не отдам.