Книга Грязный Цербер, страница 14 – Виктория Сталь

Эля сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на запертую дверь. За ней он. Стоит. Ждёт. Дышит. Чужой. До тошноты чужой.

______

Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к дверному косяку.

Намордник холодил кожу. Стальные прутья врезались в переносицу. В предплечье, там, где она укусила его, пульсировала тупая боль. Перчатка выдержала, зубы не прокусили, но синяк будет. Маленькая сучка кусалась как дикая кошка.

Герман закрыл глаза.

Он назвал её так. Вслух. Не в мыслях, вслух, ей в лицо. Точнее, через дверь. Но она услышала. И теперь он не мог взять это слово обратно.

С одной стороны хорошо. Она должна ненавидеть его. Должна видеть в нём врага. Так проще. Так легче. Так меньше шансов, что между ними возникнет что-то, кроме взаимного отвращения.

Но с другой...

Он не должен был называть её так. Не потому что это грубо. А потому что это ложь. Она не сучка. Она отчаянная, насмерть перепуганная девчонка, которая пытается выжить. Которая не сдаётся. Которая разломала музыкальную шкатулку, сломала два ногтя, исцарапала пальцы, только чтобы попытаться сбежать из клетки.

Он уважал это.

Он не имел права уважать. Но уважал.

Герман отлепился от косяка и выпрямился. В коридоре было темно. Где-то внизу бормотал телевизор, охрана смотрела футбол. Пахло табаком и жареным луком. Обычный вечер в обычном особняке. Только на втором этаже, в бывшей детской, сидела на полу девчонка, которая только что пыталась сбежать через окно.

Он поступил правильно. Он остановил её. Он запер дверь. Он защитил контракт. Всё по правилам. Всё по инструкции.

Тогда почему внутри скребло?

Герман размял плечи. Провёл языком по внутренней стороне намордника. Поморщился, один из прутьев натёр щёку до крови. Надо будет обработать в утренние пятнадцать минут. Если успеет.

Он посмотрел на часы. Шестнадцать сорок три. Четыре часа дня. До ночи ещё далеко. До рассвета вечность. Он будет стоять здесь и слушать, как она плачет (она не плакала, но он знал, что будет). Или как она молчит (что ещё хуже). Или как она снова попытается что-то сломать (что вероятнее всего).

Пусть ломает. Пусть кричит. Пусть пишет на ширме новые ругательства. Он выдержит. У него есть причина.

Имя.

Только имя. Ничего больше.

_____

Эля просидела на полу около часа.

За это время она успела прокрутить в голове всё, что случилось. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое движение. Его руку на воротнике. Его пустые глаза, когда она кусала его. Его спокойный голос: «Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году».

Откуда он знал про козырёк?

Она не задавалась этим вопросом раньше. Но теперь, сидя на полу и глядя на запертую дверь, она вдруг поняла: он знал. Не догадывался, знал. Проверил? Когда? Зачем? Почему ему вообще было дело до козырька под окном пленницы?

Ответ был простым и мерзким: контракт. Он должен был предусмотреть пути побега. Он должен был изучить местность. Он должен был знать каждую слабую точку, не для того чтобы помочь ей, а для того чтобы предотвратить её побег. Потому что если она сбежит, он умрёт.

Всё сводилось к этому.

Его жизнь была привязана к ней. Не любовью. Не долгом. Не честью. А простым, как гвоздь, имплантом в основании черепа, который взорвётся, если с ней что-то случится.

Она была его ходячей бомбой. Его живым аргументом. Его гарантией.