Книга Грязный Цербер, страница 28 – Виктория Сталь

И тогда прощай, имя. Прощай, месть. Прощай, семь лет поисков.

Герман поднялся по лестнице на второй этаж. Остановился у двери Эли. Прислушался. Она спала, дыхание было ровным, спокойным. Без кошмаров.

Он тихо приоткрыл дверь и вошёл. Встал за ширмой.

В комнате пахло ею. Не духами, она не пользовалась духами. Просто её собственный запах: чистый, едва уловимый, как ландыши. Или вербена. Он так и не разобрался. Но он узнавал его среди сотен других. И это было проблемой.

Он должен был перестать замечать. Перестать слышать её дыхание. Перестать думать о ней, когда трахает проститутку. Перестать быть человеком.

Снова зверь. Только зверь. Иначе конец.

Герман закрыл глаза и заставил себя думать о главном. Не о ней. Не о Викторе. Не о слухах. О человеке, который держал нож. О его смехе. О его глазах. О том дне, когда он найдёт его и сделает с ним то, что тот сделал с ним. Медленно. Долго. С наслаждением.

Имплант пискнул, уровень агрессии понизился до нормы. Мысли вошли в безопасное русло.

Герман выдохнул.

Игры кончились. Намордник на месте. Зверь на посту.

Впереди был новый день. Новые приказы. Новые колени. И где-то за горизонтом имя. Только оно имело значение. Всё остальное, грязь, пот, запах дешёвых духов, колкие слова Виктора, было просто шумом. Фоном. Пылью.

Он справится. Он всегда справлялся.

Но в тишине ночи, когда Эля заворочалась во сне, он поймал себя на том, что снова прислушивается к её дыханию. Не как охранник. Не как цербер.

Как мужчина.

Он приказал себе остановиться. Имплант пискнул снова, предупреждающе.

Герман сжал кулаки и уставился в стену.

Ничего. Он выдержит. Он обязан. Ради имени. Ради мести. Ради всего, что у него осталось.

А всё остальное неважно. Совсем неважно.

Запах ударил в нос сразу, как только она проснулась.

Эля открыла глаза и замерла, ещё не успев сообразить, что именно не так. Свет в комнате был серым, утренним. За окном моросил дождь, капли барабанили по карнизу, стекали по стеклу. Она потянулась, разминая затёкшую шею, и вдохнула полной грудью. И тут же её передёрнуло.

Чужой запах. Резкий, приторный, с нотой мускуса и табака. Дешёвые духи. Такими душатся женщины, которые работают в борделях. Она знала этот запах, в прошлой жизни, до того как Клан убил её отца, она иногда проходила мимо таких заведений в городе. Отец всегда ускорял шаг и говорил: «Не смотри туда, мышка. Это грязное место».

Теперь грязное место пришло к ней в комнату.

Эля медленно села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму. Он стоял там. Она знала это. Она слышала его дыхание, хриплое, ровное, механическое. Запах шёл оттуда. От него. Он пропитал его одежду, его кожу, его волосы. И теперь этот смрад висел в воздухе, как облако, как предупреждение.

Вспомнилось: увольнительная. Вчера у него была увольнительная. Первая. Он ушёл вечером, а вернулся под утро, она слышала его шаги сквозь сон. И теперь он стоял за ширмой, провонявший чужими духами, и дышал так же спокойно, как всегда. Как будто ничего не случилось.

Эля сжала кулаки. В груди закипало что-то, не ревность, нет. Брезгливость. Чистая, концентрированная брезгливость. Он, пёс, цербер, грязное животное в наморднике, притащил в её комнату запах дешёвой шлюхи. В её клетку.