Книга Грязный Цербер, страница 3 – Виктория Сталь

Так будет легче её охранять.

Так будет легче не чувствовать.

Цепи звякнули, когда он переступил с колена на колено, устраиваясь удобнее. Теперь он мог разглядеть её получше. Дрожащие пальцы, сжатые в кулаки. Подбородок, вздёрнутый вверх, гордость, которой некуда деваться. Тёмные волоски на висках, прилипшие к коже.

И запах. Даже сквозь вонь подвала и металлический привкус собственной крови он чувствовал её запах. Не духи. Что-то другое. Ландыши? Вербена? Он не знал названий. Просто чистый, тёплый, живой запах.

От этого запаха в паху едва заметно потеплело. Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.

Герман опустил глаза.

Нет. Даже думать не смей. Даже намёком.

— Увести, — бросил юрист охране.

Элю схватили под локти, потянули к выходу. Она не сопротивлялась. Только у самой двери обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

Не юристу. Не начальнику охраны. Ему.

В этом взгляде было всё: ненависть, страх, брезгливость. И что-то ещё, едва уловимое, на самом дне. Будто вопрос. Будто она ждала, что он зарычит, бросится, разорвёт цепи, и тогда её ненависть станет простой и понятной.

Но Герман не дал ей такой роскоши. Он смотрел в ответ, пусто, бесцветно, безразлично.

Дверь захлопнулась.

В подвале остались только он, цепь и чадящий факел.

Герман опустил голову. Намордник врезался в скулы. Стальные прутья холодили кожу. Он провёл языком по внутренней стороне металла, почувствовал вкус крови из лопнувшей губы.

Сзади загремели ключами. Охранник отстегнул оставшиеся цепи, грубо, без слов.

— Вставай. Отведут в каморку. Завтра с утра заступаешь.

Герман поднялся, медленно, разминая затёкшие плечи. Ростом он оказался на две головы выше охранника. Тот инстинктивно отступил, положил ладонь на дубинку. Герман даже не взглянул.

Его провели узкими коридорами в каморку при кухне. Койка, рукомойник, крюк на стене. Над рукомойником маленькое мутное зеркало.

Он остался один.

Герман подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел зверь: стальной оскал, кожаные ремни, глаза-льдинки над металлом. Он поднял руку, коснулся застёжки на затылке.

Имплант в шее коротко пискнул, отсчитывая разрешённые пятнадцать минут.

Герман отстегнул намордник.

Сталь отошла от лица. Кожа под ремнями саднила, мокрая, раздражённая, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию, положил на койку. Провёл ладонью по лицу. Шрамы. Глубокие, старые, перекошенный рот, в котором не хватало зубов. Половина лица, месиво из рубцов. Он знал это лицо на ощупь лучше, чем на вид.

Пятнадцать минут свободы.

Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по шрамам, закапала на грудь. Он не вытирался. Просто стоял у рукомойника и смотрел на капли, разбивающиеся о фаянс.

Маленькая сучка.

Он повторил это ещё раз. И ещё. Как мантру. Как приказ самому себе.

Потому что если он забудет это, если хоть на секунду позволит себе увидеть в ней не врага, а кого-то ещё, всё станет в тысячу раз сложнее.

Он выдержит. Выполнит контракт. Доведёт её до свадьбы. Получит имя.

А потом убьёт того, кто сделал это с его лицом. Медленно. Долго. С наслаждением.

Ради этого стоило носить намордник. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило стать зверем.

Имплант пискнул трижды, предупреждение. Пятнадцать минут истекли.