Книга Грязный Цербер, страница 35 – Виктория Сталь

Она не могла.

Она была заперта здесь. В этой комнате. С этим человеком. С его намордником, его пустыми глазами, его запахом, который до сих пор ей мерещился, хотя прошло уже три дня.

— Они свободны, — прошептала она, не замечая, что говорит вслух. — А я… даже умереть свободной не могу.

Слова повисли в воздухе. Тихие, горькие, безнадёжные. Она не ждала ответа. Она вообще забыла, что он стоит за ширмой. Что он слышит каждое её слово. Что он всегда слышит.

За ширмой было тихо.

Но что-то изменилось. Эля не заметила, не увидела, не услышала, но почувствовала. Как меняется воздух перед грозой. Как затихают птицы перед бурей. Что-то дёрнулось. Не в комнате. В нём.

Она медленно повернула голову к ширме.

— Ты слышал?

Молчание. Затем:

— Да.

— И что? Ничего не скажешь?

— Что ты хочешь услышать?

Эля усмехнулась, криво, невесело.

— Не знаю. Что-нибудь. Что я не права. Что я свободнее, чем думаю. Что всё наладится. Что мой отец не умер. Что ты не пёс в наморднике, а я не пленница в детской комнате. Соври что-нибудь, цербер. Ты же умеешь молчать. Может, умеешь и врать?

— Я не умею врать, — ответил он глухо. — И ты права. Ты не свободна. И умереть свободной не можешь. Контракт не позволит.

Эля закрыла глаза. Прислонилась затылком к холодному стеклу. Вот так. Он даже не попытался смягчить удар. Просто констатировал факт, как всегда. Чужой. Пустой. Функция.

— Спасибо за честность, — бросила она с сарказмом.

— Пожалуйста.

Она почти рассмеялась. Почти. Смех застрял где-то в горле и вышел коротким, лающим звуком, больше похожим на всхлип. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту и заставила себя замолчать.

За окном ворона с белым пятном на крыле сорвалась с ветки и полетела. Медленно, лениво, будто показывая: смотри, как легко. Смотри, как просто. Взмах, и ты в небе. Взмах, и ты свободна.

Эля проводила её взглядом, пока та не превратилась в точку на горизонте.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мой отец держал голубей. Не почтовых, декоративных. Белых, с пушистыми хвостами. У него была голубятня на крыше. Он говорил: «Птицы, единственные существа, которые не продаются и не покупаются. Они просто живут». Его убили из-за денег. Из-за территорий. Из-за того, что Клан хотел голубятню. Не нашу, свою. Но принцип тот же.

Она замолчала. Потом добавила:

— Когда его убили, голуби улетели. Все. Я стояла на крыше и смотрела, как они поднимаются в небо, белые, как снег. Они знали, что хозяина больше нет. Птицы всегда знают.

За ширмой по-прежнему молчали. Но Эле показалось, или она действительно услышала, как он переступил с ноги на ногу? Как скрипнули половицы? Как его дыхание стало чуть более частым?

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да.

— И что думаешь?

— Думаю, что твой отец был прав. Птицы не продаются. Поэтому они свободны. А мы проданы. Ты за долги отца. Я за имя. Мы оба товар.

Эля повернулась к ширме. Он стоял там, она видела его силуэт сквозь шёлк. Высокий, неподвижный, безликий. Но теперь ей казалось, что она видит больше. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Что-то в его позе изменилось, едва уловимо, но она заметила.

— Ты сказал «мы», — произнесла она медленно. — Ты впервые сказал «мы». Раньше ты говорил «ты» и «я». Как будто между нами пропасть. А теперь «мы оба товар». Почему?