Книга Грязный Цербер, страница 50 – Виктория Сталь

— Сними перчатку.

— Зачем?

— Я хочу посмотреть.

Он стянул перчатку. Под ней кожа была разбита в мясо. Костяшки, три сбитых сустава, опухшие, с запёкшейся кровью. В одном месте проступала белая крошка, каменная пыль от штукатурки, въевшаяся в рану.

Эля смотрела на его руку, огромную, изуродованную, сбитую в кровь, и чувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Не жалость. Не нежность. Ярость. Дикая, неконтролируемая ярость. На него. На себя. На весь этот чёртов мир, который довёл их до такого.

— Ты дурак, — сказала она. — Ты дважды дурак. Сначала стоял за дверью, как истукан. Потом разбил руку о стену. А теперь стоишь и делаешь вид, что ничего не случилось.

— Ничего и не случилось.

— Случилось! — она повысила голос. — Ты разбил руку! О мою стену! Потому что я кричала во сне! Как ты думаешь, что я чувствую, когда вижу это? А? Что я, чёрт возьми, должна чувствовать?!

Он молчал. Она смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его руку, и гнев постепенно утихал, сменяясь чем-то другим. Чем-то похожим на усталость.

— Ладно, — сказала она тише. — Иди к Марте. Пусть обработает и перевяжет. Это приказ.

— Я не...

— Это приказ, — перебила она. — Не заставляй меня повторять.

Он натянул перчатку обратно, прямо на разбитые костяшки, не поморщившись. Развернулся и вышел за дверь.

Эля осталась одна. Она стояла посреди комнаты, смотрела на дверь, за которой он скрылся, и повторяла про себя одну и ту же фразу: «Неважно. Он всё ещё пёс. Я всё ещё его ненавижу. Ничего не изменилось». Но даже её внутренний голос звучал неубедительно.

_____

Вечером Марта принесла ужин и новости.

Она поставила поднос на прикроватный столик, расправила салфетку, поправила чашку, слишком медленно, слишком тщательно, будто оттягивала момент. Эля заметила это сразу.

— Что случилось? — спросила она.

Марта замялась. Потом выдохнула и заговорила, быстро, тихо, словно боялась, что стены услышат.

— Госпожа, сегодня приходил человек из Клана. Тот самый, с крысиным лицом. Виктор. Он сказал... он сказал, что господин Романов приедет через пять дней. В понедельник. Всё уже готовят. Комнату для него. Ужин. Вас просят быть готовой.

Эля замерла. Пять дней. Не две недели. Не «когда-нибудь». Понедельник. Пять дней, и он будет здесь. Коллекционер. Её будущий муж.

— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Что-то ещё?

— Да. — Марта покосилась на ширму. — Виктор спрашивал про цербера. Почему он попросил стул. Почему вы приказали ему мыться перед входом. Почему он ходил ко мне с перевязанной рукой. Он сказал... он сказал, что между вами что-то есть. И что он это докажет.

Эля сжала кулаки. Разбитые костяшки отозвались болью, тупой, привычной. Виктор. Снова он. Копал, рыл, вынюхивал. Хотел выслужиться перед Кланом. И у него были все шансы.

— Спасибо, Марта. Ты свободна.

— Госпожа...

— Я сказала, свободна.

Марта вышла. Дверь закрылась. Эля осталась сидеть на кровати, глядя в одну точку. Пять дней. Четыре дня. Три. Она считала дни, которые у неё остались, и с каждым ударом сердца их становилось всё меньше.

За ширмой скрипнул стул, он встал.

— Ты слышал, — сказала она, не спрашивая.

— Да.

— У нас пять дней. Что мы будем делать?

Герман вышел из-за ширмы. Он стоял в трёх шагах от неё, всё такой же: чёрный, стальной, неподвижный. Но на правой руке, поверх перчатки, теперь белела повязка. Марта обработала рану, как она приказала. Он выполнил приказ. Он всегда выполнял.