Книга Грязный Цербер, страница 70 – Виктория Сталь

— Будет исполнено.

_____

Три часа дня. Эля стояла перед зеркалом.

Она достала два платья, серебристо-серое, наглухо закрытое, и белое, простое. Держала оба перед собой, переводя взгляд с одного на другое. Герман стоял у двери и ждал.

— Иди сюда, — сказала она, не оборачиваясь.

Он подошёл. Встал за её спиной. В зеркале отражение: она в белой сорочке, он тёмная глыба с металлом на лице. Красавица и чудовище. Старая сказка. Только в сказках чудовище в конце превращается в принца, а здесь наоборот.

— Какое?

— Что «какое»?

— Платье, — она раздражённо тряхнула обоими. — Какое выбрать?

Герман смотрел на серебристо-серое. Глухое. Закрытое воротом до подбородка. Длинные рукава. Ни клочка кожи, кроме лица и кистей. Потом на белое. Открытая шея. Тонкие бретели.

— Серое, — сказал он.

— Почему?

Потому что он не увидит твоей кожи. Потому что ему будет сложнее целовать твои плечи. Потому что я не вынесу, если его губы коснутся тебя там, где я даже смотреть не смею.

— Оно плотнее. Холодно сегодня.

Эля хмыкнула. Отложила серое. Взяла белое.

— Я выберу это. Назло тебе.

Она надела платье и повернулась спиной:

— Застегни.

Он подошёл. Поднял руки. Перчатки сделали пальцы неповоротливыми, он возился с каждой пуговицей. Крошечные, перламутровые, они выскальзывали. Его пальцы дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Нет.

— Дрожишь. Я чувствую через ткань.

Эля повернулась. Его руки всё ещё держали пуговицы. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела. Запах, мыло, ромашка, что-то тёплое, живое. Её дыхание касалось его шеи над ошейником, единственного открытого участка кожи.

— Скажи, — прошептала она. — Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Когда знаешь, что через час чужой мужчина будет трогать меня?

Я чувствую, как ошейник предупреждающе нагревается. Я чувствую, как намордник впивается в щёки. Я чувствую, как мои руки хотят сломать эти пуговицы, сорвать платье, закутать тебя в одеяло и унести отсюда. Я чувствую, что моё дыхание стало частым, как перед боем. Я чувствую, что если этот человек коснётся тебя, я, несмотря на приказ, на разряд, на смерть, разорву ему глотку зубами через намордник.

Я чувствую, что ты моя. Не по праву. Не по приказу. Просто моя.

— Ничего, — сказал он. — Я не чувствую ничего, что имело бы значение.

Эля выдохнула. Её глаза потухли.

— Убирайся. Жди в коридоре. Я закончу сама.

Он вышел. За дверью прижался лбом к холодной стене и стоял так, пока сердце не замедлилось.

_____

Ровно в четыре к воротам подъехал чёрный автомобиль.

Герман видел его из окна коридора. Лакированный бок, эмблема Клана, змея, кусающая хвост. Из машины вышел мужчина. Высокий, светловолосый, в дорогом пальто. Он не спешил. Он знал, что его ждут. Он оглядел фасад особняка с лёгкой усмешкой хозяина, который приехал осматривать новые владения.

Вот он. Тот, кто будет целовать её. Тот, кто будет спать в её постели. Тот, кто будет иметь право касаться её везде. Везде.

Герман спустился в холл и встал у двери. Его место. Его пост. Когда Романов поднялся на крыльцо, Герман заступил дорогу, ровно на секунду. Достаточно, чтобы их глаза встретились.

Романов посмотрел на намордник. Усмешка стала шире.

— А, цербер. Наслышан, — голос мягкий, ласковый, как у человека, разговаривающего с животным. — Красивая игрушка у Клана. Не больно носить?