Книга Грязный Цербер, страница 92 – Виктория Сталь

— Увольнительная. Двое суток. С завтрашнего утра.

Герман поднял брови. Смотритель не смотрел на него, перебирал бумаги.

— Почему?

— Приказ из Центра. Объекту предписана подготовка к свадьбе. Примерки платья, консультации с портнихами, визиты к будущей свекрови. Ты не нужен. Свободен с утра до воскресенья.

Герман расписался в журнале и вышел. В коридоре остановился. Двое суток. В прошлый раз это означало «Ад», выпивку и женщин. В этот раз он не знал, что это означало. Женщин не хотелось. Пить, да, пить хотелось. И ещё хотелось тишины. И разговора. С тем, кто поймёт.

_____

Он пришёл туда затемно, в пятницу, около десяти. Взял виски. Сел в углу, спиной к стене, лицом к залу. Без намордника, снял его в переулке, сунул в вещевой мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри.

Клуб «Ад» жил своей обычной жизнью. Красные лампы, липкий пол, расстроенное пианино в углу, сегодня играл старик с трясущимися руками, повторяя одну и ту же мелодию по кругу. Проститутки сидели вдоль бархатных диванов, старые и молодые, толстые и худые, все с одинаковым выражением скуки на лицах. Матросы из порта пили и орали. Двое грузчиков дрались в углу, их быстро растащили. Дым, шум, вонь дешёвого табака и опиумной пыли.

Герман пил час. Может, два. Проститутки подходили, он отсылал их коротким «нет». Бармен наливал молча, он уже знал этого посетителя. Виски был дешёвый, обжигал горло. Герман пил и думал.

Через месяц. Четыре недели. Двадцать восемь дней. А потом всё. Меня переведут. Её отдадут ему. И я больше никогда её не увижу. Никогда не услышу, как она играет на фортепиано. Никогда не получу от неё стакан чая. Никогда не буду сидеть в углу её спальни и смотреть, как она спит.

Через месяц всё кончится. А пока я должен стоять и смотреть. Как он целует её. Как он трогает её. Как он готовит её к брачной ночи. Я должен стоять. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня убьют.

Но если я не дёрнусь, убьют её. Не тело. Душу. Он сломает её. Он сказал, «у меня есть методы». И она знает. Она видела его мать. Она знает, что её ждёт. И всё равно говорит: «Я согласна». Потому что выбора нет. Потому что Клан. Потому что система.

Я ненавижу систему. Я ненавижу Клан. Я ненавижу Романова. Я ненавижу себя за то, что стою и смотрю.

Он выпил ещё.

В клуб ввалился Кирьян.

Герман узнал его сразу, по походке, по голосу, по тому, как он двигался: враскачку, как медведь, расталкивая всех плечами. Кирьян был здоровенным мужиком, с каштановыми волосами собранными в хвост, шрамы на лице от когтей, руки-кувалды. Они дрались вместе в ямах года три назад, до того как Герман попал в Клан. Кирьян выжил, выбрался, ушёл в наёмники, иногда брал заказы у тёмных дельцов из порта. Встречались они редко, случайно, всегда здесь, в «Аду». Пили, говорили ни о чём. Иногда этого было достаточно.

— Цербер! — заорал Кирьян через весь зал. — Сука! Живой!

Он подошёл, хлопнул Германа по плечу так, что стул скрипнул. Плюхнулся напротив. От него пахло перегаром, кожей, металлом и кровью, свежей, чужой. На костяшках свежие ссадины. Глаза блестели, пьяные, злые.

— Кирьян.

— Выглядишь как дерьмо. Пьёшь что? Виски? Давай сюда.