Книга Грязный Цербер, страница 99 – Виктория Сталь

Разряд пришёл через час.

Ошейник предупредительно пискнул, короткий, противный звук, и тело прошило током. Мышцы свело судорогой. Он упал на бок, ударился головой о бетон. Боль была адской, пять импульсов подряд, каждый длиной в секунду, с паузами в три секунды. Три секунды, это много. Достаточно, чтобы осознать боль. Достаточно, чтобы понять, что следующая будет такой же. Достаточно, чтобы испугаться.

На первом импульсе он прокусил щёку. Во рту стало солоно от крови. На втором, мышцы спины свело так, что он выгнулся дугой. На третьем, перед глазами вспыхнули белые пятна. На четвёртом, он перестал чувствовать ноги. На пятом, темнота сомкнулась на секунду, и он провалился в небытие.

Очнулся на полу. Холодный бетон под щекой. Кровь из разбитого виска, та самая, что запеклась коркой на коже. Во рту металлический привкус. Мышцы дрожали мелкой дрожью. Он лежал и смотрел в темноту.

Я снял намордник. Она попросила, я снял. И я сделаю это снова. И ещё раз. И ещё. Потому что она хочет видеть моё лицо. Потому что она сказала: «Я помогу тебе быть человеком». Никто никогда не говорил мне такого. Никто не хотел видеть моё лицо. Никто не сидел у двери и не считал мои шаги.

Если за это бьют током, пусть бьют. Я терпел и хуже. В ямах было хуже. В Клане было хуже. Я выжил. Выживу и сейчас.

Но хуже всего не разряд. Хуже всего стоять и смотреть, как он ломает ей руки. Хуже всего знать, что через три недели это будет не визит. Это будет каждая ночь. Каждый день. Вся жизнь.

И я ничего не могу сделать. Пока ничего.

Он закрыл глаза и стал считать минуты. Считать он умел. Этому его научили в Клане, когда сидишь в карцере, полезно уметь считать. Отвлекает. Помогает не сойти с ума.

Тысяча двести. Тысяча двести один. Тысяча двести два.

_____

Эля не спала всю ночь.

Она сидела в гостиной у камина, смотрела на огонь. Прислуга принесла ужин, она не притронулась. Принесла чай, он остыл нетронутым. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на пламя.

Дом без Германа звучал иначе. Пусто. Гулко. Каждый скрип половиц отдавался в груди. Она встала и подошла к двери, за которой начинался коридор в подвал. Прижалась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Слушала.

Ничего. Только тишина.

Она думала о том, что происходит в подвале. О разряде. О том, как электричество прошивает его тело. О том, как он падает на бетонный пол. О том, как он, она знала, не кричит. Потому что церберы не кричат. Но ей казалось, что она слышит его крик. Где-то внутри. Под рёбрами.

Я сделала это. Я попросила его снять намордник. Я сказала: «Плевать на карцер». И он снял. И теперь он там. Из-за меня. Он там, в темноте, на бетонном полу, и его бьют током, из-за меня.

Она отошла от двери. Села в кресло. Обхватила колени руками. Сидела и смотрела на огонь.

Я должна ненавидеть его. Он цербер. Он зверь. Он часть системы, которая превратила меня в товар. Я должна бояться его и презирать. Так сказали мне в первый день. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорят все.

Но я не ненавижу. Я не боюсь. Я не презираю.

Я... что?

Она не находила слова. Она знала его, но не позволяла себе произнести даже мысленно. Слово было запретным. Опасным. Как разряд. Как ошейник. Как всё в этом доме.

_____

В четыре утра она услышала шаги.