Книга Прощай! Люблю тебя до неба!, страница 112 – Виктория Волкова

— Хорошо, — киваю, запрещая себе думать о Лене. — Поедем вместе. Полетим. Там условия хорошие для семей. И звания женатому быстрее идут.

— Вот видишь, — утирает слезы Оксана. — Ты не пожалеешь, — шмыгает носом. — Я все умею, Олежечек. И борщ сварить, и дрова наколоть, — кидается она мне на грудь. — Все ради тебя!

— Да ладно, — неуверенно кладу руку на тонкое плечико. — Не реви.

И чувствую, как в боксерах поднимает голову странный чувак. Да иди ты! Что же получается? Тело помнит, а я нет?

Выскакиваю из дома, несусь к реке. Наскоро раздеваюсь на берегу и с мостков прыгаю в воду. Неужели я все забыл? Или Лена у меня Оксану из головы вытеснила?

Широкими гребками пру на другой берег. Потом обратно. И сбиваюсь с дыхалки, заметив на пляже отца и Ксюху.

— Что же ты творишь, гад? — роняет он досадливо и, махнув рукой, идет к дому.

А Ксюха заботливо подает полотенце. Маленькое, но и такое сойдет.

— Олежечек, — гладит меня по спине. — Ты прости меня, дуру. Но твои на тебя сильно ополчились. Нам лучше уехать…

— Да, уедем, — киваю «жене». — Завтра поменяю билеты. Возьму на тебя и на пацана тоже, — растираюсь полотенцем. А сам думаю о Лене.

Она бы сроду не побежала за мной и полотенечко не принесла бы.

Да и нет ее для меня больше. Замуж вышла. За высоким забором спряталась. А если ее нет, то и любая другая сгодится. Та же Ксюха. Хоть ухаживать не надо.

«На всем готовом», — усмехаюсь про себя и ловлю напряженный взгляд «жены».

— Что еще? — вскидываюсь грубовато. Тут же при ней стаскиваю мокрые труселя, отдаю их вместе с полотенцем Ксюхе.

Жена, как-никак! Вот пусть и ухаживает.

Она кивает, сворачивает трусы в полотенце и тихонечко зовет.

— Олег…

— Что? — натягиваю джинсы на голое тело.

— Нам бы сыночка назвать и свидетельство тут получить…

— А как ты хочешь? — надеваю через голову футболку.

— Я, когда носила и с ним разговаривала, Сашей звала, но… — запинается на полуслове. И смотрит как побитая собака.

— Да пусть будет Саша, — соглашаюсь с легкостью.

«Хоть Маша», — огрызаюсь мысленно. И следующим утром иду в ЗАГС. Отдаю справку, выданную Ксюхе в роддоме, и обалдело смотрю на графы в свидетельстве.

Плехов

Александр

Олегович.

Плехова

Оксана Петровна.

Очуметь, я попал!

По дороге домой заруливаю к Гусевым. Дверь открывает Катька моя. Молча впускает в дом. И смотрит, будто на убийцу, вернувшегося на место преступления.

— Ты зачем пришел? — перекрывает мне дорогу Андрей.

— К Василию Андреевичу. Поговорить. Можно?

— Пропусти его, — слышится бас старшего Гусева. И Андрей отступает.

Прохожу на полутемную кухню, где мои несостоявшиеся тесть с тещей пьют чай. Застываю у стены солдатом-новобранцем.

— Будешь? — кивает на чайник дядя Вася.

— Нет, — мотаю головой. — Я с вами посоветоваться хочу, — с трудом выдавливаю из себя.

— Давай. Советуйся, — спокойно соглашается Ленкин отец и поворачивается к жене. — Оля, выйди, пожалуйста.

— Хорошо, — встает та из-за стола и уходит. Слышу, как зовет мою Катю. — Что завтра будем готовить, дочка?

— Слушаю тебя, — кивает на стул Василий Андреевич.

Сажусь. Рассказываю, не таясь, всю историю, приключившуюся со мной.

— Бывает такое?

— Я не слышал, — пожимает плечами Гусев. — Но все бывает в первый раз. Может, и твой случай не единичный, и где-нибудь в специальной литературе описан. Но я травматолог, не психиатр. А тебе служить, Олег, — смотрит на меня жалостливо. — Пропей что-нибудь для памяти. Плюс ноотроп. Я сейчас напишу, — тяжело поднимается из-за стола.