Книга Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен, страница 65 – Анна Леманн

— Мы же ещё сутки выждали, — тихо тянет Эстель. — Врач говорил, что нужно было сразу всё сказать. Может, если бы…

— Да… но надо было еще! Еще немного потянуть!

Мысленно даю себе подзатыльник! Это из-за меня! Это я решилась сказать про Машу так рано!

Это я во всем виновата!

Не зря Ольга на меня кричала после того, как Максим отключился.

Заслужила!

— Лесь, — мягко прерывает меня Эстель, и в её голосе слышится усталость, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. — Всё будет хорошо. После травмы головы такое бывает. Не очень хорошо, но бывает.

Опускаюсь на край стула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— А вдруг мы что-то сломали? — шепчу, боясь даже произнести это вслух. — В нём. В его психике. Что, если это необратимо?

— У Максима? Не думаю, — отвечает Эстель, но в её голосе нет прежней уверенности. — Просто психика тоже штука серьёзная. Мама рассказывала, как он был привязан к своей сестре. Один раз потерять её было ударом по психике, а второй… — она затихает, и я чувствую, как её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири.

Молчание. Я слышу её дыхание. Неровное, прерывистое.

Мы обе знаем, что это не просто удар по его психики, а разрушение всего, что он строил годами после смерти Маши. Все труды за эти годы обрушились из-за меня.

Из-за аварии, из-за моего эгоизма.

Я… прав был Максим. Всегда и во всем виновата я.

— Папа уже договорился с каким-то крутым врачом, — продолжает Эстель, словно пытаясь вдохнуть в нас обе надежду. — Как придёт в себя, его отправят к этому психологу. Лучшему в стране.

Киваю, хотя она не может этого видеть.

Киваю, потому что это единственное, что я могу сделать.

— А вдруг память вернётся? — спрашиваю, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Вдруг он вспомнит всё? И станет прежним? Ну вдруг все же сможет вернуть себе себя, который уже смирился с потерей Маши?

— Врачи говорят, что должна вернуться по сути, — отвечает девушка. — Но я даже не знаю к добру это или нет.

— Хорошо, — выдыхаю, вставая и подходя к столу. Руки дрожат, когда беру стакан, наливаю воду. — Хорошо.

Ставлю стакан на стол, достаю из ящика горсть таблеток. Воротник мне уже сняли, но голова раскалывается так, что кажется, будто череп вот-вот треснет. Боль такая, словно тупой, пульсирующий молот бьет в висках.

Обезболивающие.

Успокоительные.

Всё, что помогает хоть немного удержаться на плаву.

Эти два дня дома я словно не в своём теле. Всё вокруг размыто, звуки приглушены, а мысли хаотичные и рваные.

Я то и дело ловлю себя на том, что стою у окна, глядя на улицу, но не вижу ничего. Перед глазами лишь образ Максима. Бледного, неподвижного, с закрытыми глазами.

— Я позвоню, если что-то изменится, — говорит Эстель.

— Да, конечно, — отвечаю, но слова звучат отстраненно, будто не мои. — Держи меня в курсе, — прошу так, словно бы она этого и не делает все эти дни.

— Ты сама-то как? — тихо спрашивает Эстель. В её голосе слышится забота, от которой на мгновение сжимается сердце.

Видно, что она не просто бросает фразу из вежливости. Она действительно чувствует, что за моей сдержанной «нормально» скрывается куда больше.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Делаю паузу и глотаю таблетки, вспомнив о том, что собиралась сделать еще минуту назад. — Медленно иду на поправку. Но иду. Это уже что-то, правда?