Книга Долг человечества. Том 6, страница 119 – Артем Сластин, Михаил Юрьевич Попов

Своей вотчиной он выбрал самый край макрокластера, так близко к возвышающейся стене барьера, как только смог. Искал угол, чтобы забиться и забыться, спрятаться и сдохнуть. А в итоге эти болота стали для него новым домом и местом, которое он мог считать по праву своим. Едва ли кому-то удастся здесь выжить.

Он по обыкновению сидел на своем месте, на троне из выскобленного добела упавшего дерева, небрежно свесив босые ноги в бурую теплую трясину. Если бы кто-то из его позабытой, прошлой жизни, выцветшей, как старая фотография, увидел его сейчас, то ни за что бы не узнал. Да и он сам сомневался, что вспомнит хоть кого-то. Образы норовят смазаться, а когда напрягался, тонул в пучине жутких, извращенных мыслей.

Но то, что его внешность изменилась, не означало, будто он забыл то, что поклялся себе помнить. Помнил, да, но забыл, зачем начал помнить. Он был на что-то очень зол, а вот на что — с уверенностью уже сказать бы не смог. Теперь у него щеки впали, взгляд из харизматичного и цепкого переменился, став масляным и расфокусированным. Одежда пропахла тиной и болотом, губы вечно в крови, а на месте уха зияет застарелый, зарубцевавшийся шрам.

— Не рычи. — Бросил он, раздумывая над понятием слова «слабость», и почесывая мокрую, жесткую шерсть сидящего в по правую руку существа. — Знаю, знаю, они лгут. Я сказал не рычи! — Удар и взвизг, в назидание тысячам иных.

Зубастая пасть на уровне его колена на удар отреагировала жутким оскалом, но быстро успокоилась, словно так и надо, и вновь подставила холку под ласку, утробно урча.

Они были повсюду. Сотни и тысячи красных глаз алели во мраке каверны среди топей и переплетающихся крючьями корней. Прямоходящие, сутулые, покрытые рыжей и бурой шерстью. Греллины. Не так давно пирующие, устроившие налет, сейчас зализывающие раны, но было их столь много, что та потеря была незначительной. Те самые твари, что рвут людей на части, сейчас сидели неподвижно, ждущие приказов. Они не дышали, пока им не давали на то дозволения. Не моргали, потому что любое, даже столь малое действие, могло отвлечь Хозяина. И последует смерть.

Разум Хозяина стаи, расширенный и мутировавший благодаря системному дару, оплетал сознания тварей в единую, невидимую сеть. Он сам стал частью стаи, но на правах вожака. А для них же, встроившийся столь сильный разум стал олицетворением идеального бога. И покуда он разделял их первобытный голод, их злобу и животный страх и трепет, они черпали безграничные возможности мышления и разума, а став единым целым они прекрасно друг друга дополняли, и этот симбиоз опьяняет сильнее любого спирта.

Сзади, по сухому, из-за спин застывших чудовищ, до его ушей добрался хруст ветки и тяжелое, сбивчивое дыхание. Тварь под рукой хозяина глухо зарычала и подняла массивную пасть, по направлению к непрошенному гостю, а вместе с этим и остальные вперились кроваво-красными взглядами в прибывшего.

— Хозяин, не губите, это я! Сведения принес, как приказывали! — Голос был человеческий, но столь жалкий, дрожащий, лебезящий, что с уверенностью можно было сказать — в ином греллине больше отваги.

Из темноты, спотыкаясь и вжимая голову в плечи, вышел мужчина. Один из тех немногих людей, кому хозяин стаи позволил жить в своем лагере. Человек нечасто отваживался приближаться к хозяину, и с каждым днем это занятие становилось все опаснее — он неоднократно видел, как иные из тех, кому дозволено быть здесь, и выполнявшие роль связных до него, умирали, стоило принести дурную весть. Он их ел, разделяя пищу со зверями, сам отчасти став зверем. Возможно, скверный характер хозяина лишь предлог к тому, чтобы убивать, и двигала им не жажда укрепить свой авторитет и запугать, а… есть?