Книга Укротитель Драконов 1, страница 120 – Ярослав Мечников

Старик помолчал, пожевал сухими губами.

— И ещё. Пепельник велел передать. Оклемаешься — идёшь наверх. С сопровождением. Он ждёт. С Грозовым что-то.

Вода была тёплой и отдавала железом. Я пил маленькими глотками, держа деревянную кружку обеими руками, потому что пальцы до сих пор подрагивали после Мглы. Тело гудело, и в висках пульсировала тупая боль, которая обещала продержаться всю ночь.

Вокруг бочки сгрудились черви. Шило сидел на корточках, привалившись спиной к столбу, и мелко тряс головой, будто пытался вытрясти из ушей воду. Тихоня стояла чуть в стороне, прямая, как всегда, только побелевшие костяшки пальцев на кружке выдавали, чего ей стоило последнее погружение. Хвост лежал на земле, свернувшись калачиком, и его никто не трогал. Гарь пил стоя, мерно и спокойно, как человек, для которого это всё давно стало привычкой.

Никто не разговаривал. После купания всегда так. Мгла выбивает из тебя слова, оставляя только усталость и металлический привкус на зубах. Даже Репей молчал, забившись в свой угол площадки, и жадно хлебал воду, не поднимая глаз.

Я сделал ещё глоток и закрыл глаза. Семьдесят процентов первого круга. Тело менялось, я это чувствовал. Лёгкие работали иначе, грудная клетка раскрывалась глубже, и разреженный воздух низкогорья уже не вызывал одышки. Мышцы подсохли, стали жёстче, будто из них выжали всё лишнее. Даже кожа на ощупь казалась другой, плотнее, грубее. Горечь делала своё дело.

Звук пришёл сверху.

Сначала принял его за обычный шум загонов. Скрежет когтей по камню, лязг железа. Здесь к этому привыкаешь на второй день. Но потом раздался рык, и я открыл глаза.

Рык был другим — густым, раскатистым, с вибрацией, которая отдавалась в рёбрах. Я чувствовал его грудью, как далёкий гром. Следом ударило железо, тяжёлый протяжный гул, словно кто-то саданул кувалдой по решётке, и ещё раз, и ещё — ритмично и яростно.

Шило поднял голову. Гарь перестал пить и посмотрел наверх, в сторону лестницы, ведущей к загонам. Несколько старожилов переглянулись.

Я поставил кружку на край бочки. Драконы в загонах почти никогда не шумели. За все дни, что я провёл здесь, я усвоил эту тишину как один из главных признаков того, что клан делал со зверями. Тишина была результатом, конечным продуктом. Сломанные драконы молчат, иногда кто-нибудь из огрызался, но это быстро проходило, стиралось голодом и кнутом, превращалось в ту же мёртвую тишину.

А сейчас кто-то наверху рвал клетку на части.

Горб появился на краю площадки. Рядом с ним стоял Хруст, и оба смотрели на меня.

— Падаль, — Горб мотнул подбородком в сторону лестницы. — Готов? Пошли.

Я посмотрел на них. Горб держал руки на поясе, лицо лисье, острое, с привычной ленцой. Хруст жевал что-то, челюсть хрустнула, и он сглотнул.

— Что случилось?

— Услышишь по дороге, — сказал Горб. — Двигай.

Я вытер губы, выпрямился и пошёл за ними. Шило провожал меня взглядом, но ничего не сказал. Тихоня чуть повернула голову в мою сторону, и я на секунду поймал её глаза, серьёзные и тёмные. Потом лестница увела меня наверх.

Ступени здесь были шире, чем внизу, стёртые до глянца подошвами. Запах менялся с каждым пролётом: сырость и горечь нижнего яруса уступали место тяжёлому звериному духу загонов — запах означал, что мы поднимаемся к клеткам.