Книга Знахарь 1, страница 115 – Павел Шимуро

Руки работали сами.

За окном свет продолжал темнеть. Зелень кристаллов наливалась синевой.

Я посмотрел на рейку. Час прошёл — обещал вернуть.

Взял рейку, вышел. По тропинке вниз, к мастерской. Кирена всё ещё работала, но доска была другой — длиннее, толще. Она строгала притолоку, судя по форме. Услышала шаги и обернулась.

Я протянул рейку. Она взяла, провела пальцами по пометкам, проверяя, всё ли на месте. Кивнула.

— Мазь, — напомнила коротко.

— Завтра.

— Ежели жив будешь.

Это прозвучало не как угроза и не как шутка — деревенский реализм. Лекарь, который бегает между больными, рискует сам стать пациентом.

— Буду, — ответил я и пошёл обратно.

Поднялся в дом, сел за стол и уставился на четыре подготовленных компонента.

Ожидание — худшая часть хирургии. Когда пациент на столе, ты работаешь. Когда пациент в палате, а ты стоишь в коридоре и ждёшь результатов анализов — вот тогда начинается ад. Потому что руки свободны, а голова нет, и она начинает генерировать сценарии, один хуже другого.

Варган напоролся на клыкача. Тарек споткнулся, сломал ногу. Мрак сомкнулся, и они заблудились. Лоснящееся поле пусто, Лоза не найдена, они возвращаются с пустыми руками. Лоза найдена, но повреждена при транспортировке — сок вытек, эффективность упала ниже рабочей.

Я потёр глаза. Хватит.

Рейка Кирены вернулась к хозяйке, но рейку я запомнил. Точнее, Система запомнила. Дозировки, пропорции, мерные единицы — всё осталось в базе. Когда дойдёт до варки, мне не нужно будет гадать, сколько Эссенции на сколько воды. Наро оставил шпаргалку, и я ей воспользовался.

Жалоба Наро тоже осталась, но не в базе, а в голове. Я отложил ключевую пластину и достал двадцать девятую, с крупным неровным почерком.

«…устал. Никто не умеет читать…»

Старик знал, что умрёт. Не конкретно, а абстрактно — так, как знает любой человек, перешагнувший определённую черту. Он записывал рецепты на коре, зная, что прочесть их будет некому. Складывал пластины в ящик, отдавал ящик старосте. «Если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, то сожги.»

Я убрал пластину и проверил плошку с железами. Вода помутнела, стала бледно-жёлтой. Железы набухли, размякли, оболочки начали отдавать содержимое. Ещё полчаса и экстракт будет готов.

Очаг. Разжечь или нет? Нет, рано. Огонь понадобится, когда все четыре компонента будут на столе. Зажгу слишком рано — прогорит впустую, а дрова не бесконечны.

Я сел на табуретку у окна и стал смотреть вниз.

Закрыл глаза только на секунду. Голова гудела от перенапряжения, и если дать ей минуту тишины без золотых табличек, без сканирования, без бесконечного парсинга чужого языка…

Стук.

Не в дверь — по ступеням крыльца. Быстрый, неровный, сбивающийся — кто-то бежал вверх по тропе и влетел на крыльцо с разгона.

Я открыл глаза и встал.

Дверь распахнулась. Горт. Лицо белое, скулы заострились, глаза огромные. Он держался за дверной косяк и хватал воздух ртом. Бежал от самого низа, от хижины Брана весь подъём, без остановки.

— Лекарь, — он выдохнул, и голос его был тонким, ломким, как ветка перед треском. — Она перестала дышать на три удара сердца, потом задышала снова. Но пальцы на ногах… они не шевелятся. Я проверял — колол иголкой. Она не чувствует.

Три удара сердца. Три секунды апноэ. Паралич спустился ниже — яд добрался до поясничного отдела, пережал нервы, питающие нижние конечности.