Онлайн книга «Знахарь 2»
|
Восьмая пластина — хозяйственные заметки. «…компост в третьей яме созрел, запах правильный, можно вносить…», «…Мох у стены опять пополз вверх, нужна обрезка…». Бытовое, скучное. Каждая строчка — инструкция, оставленная мёртвым человеком живому. Девятая — рисунок. Грубый, схематичный, выдавленный в глине тупым концом стилуса. Тонкий стебель, два узких листа, расходящихся в стороны. Наверху кисточка из мелких кружочков. Цветок или соцветие, скорее. Рядом текст — длинный, убористый, мельче, чем в рецептах. Наро писал это не для кого-то — для себя. Заметки, а не инструкция. Система переводила кусками. Слова выплывали из мутного потока незнакомых символов, как камни со дна ручья: «…[неразборчиво] Тысячелистник… бурое питание каждые [число?] дней… лунный свет кристаллов [необходим / важен]… терпение… [неразборчиво] месяцев до цветения… корень [неразборчиво]… сердечный…» Сердечный. Система подсветила слово: вероятность корректного перевода — 87 %. Я перечитал. Потом ещё раз. «Тысячелистник». «Бурое питание». «Сердечный». Наро выращивал растение, связанное с сердцем. Капризное — «терпение», «месяцев до цветения». Требующее особого ухода «бурое питание» — то самое, чем он поливал компостные ямы Тот самый цветок, о котором говорила Кирена. Белые кисточки, горький запах, рос у камней. Капризный. Я отложил пластину. Руки чуть дрожали — не от тремора, от чего-то другого. Узнавание. На грани, нечёткое, но явное. Этот цветок мог быть тем, что нужно мне — не настой-заплатка, не пятидневная отсрочка, а путь к тому, чтобы сердце начало чинить себя. Для полной расшифровки нужно поднять лингвистику выше пятидесяти одного процента. Дневниковые записи, другой стиль, личные сокращения, обороты, которых нет в рецептах и торговых книгах — нужно больше текстов. Надписи в деревне, зарубки на столбах, может, ещё что-то в амбаре у Аскера. Каждое прочитанное слово — доля процента к дешифровке. Я взял тряпку — обрывок ткани, выстиранный и сухой. Обмакнул палец в остатки бордового отвара и написал три слова: «Тысячелистник», «Сердечный», «Бурое». Положил тряпку под пластину. Остальные таблички прошёл бегло — ещё рецепты, ещё списки. Двадцать третья пластина — обрывок чего-то похожего на письмо: «…если караван задержится ещё на неделю, Лоза кончится, а без Лозы…». Конец фразы стёрт. Тридцать четвёртая — пустая, только несколько царапин в углу — то ли проба стилуса, то ли первые буквы чего-то, что Наро не успел написать. Свеча догорала. Огарок осел, фитиль потрескивал, тени плясали по стенам. Я встал и вышел в сад. Сумерки сгустились, кристаллы перешли в ночной синий. Холодный свет лежал на камнях ограды, на грядках, на тёмной полосе перегноя у стены. Тишина — только ветер в кронах и далёкий скрип флюгера на чьей-то крыше. Я опустился на колени у подготовленной грядки и достал из корзины первый кусок Мха — влажный, тёплый от собственного тепла, с комочками кладбищенской земли на корнях. Вдавил в перегной пальцами плотно, без зазоров, как прикладывают кожный лоскут к ожоговой поверхности. Корни должны коснуться грунта, войти в контакт с субстанцией, начать тянуть питание. Второй кусок рядом, встык. Третий. Четвёртый. Двенадцать кусков — двенадцать заплаток на мёртвой земле. Я пролил грядку остатками воды из кувшина. Перегной всхлипнул, впитал, потемнел. Мох осел, прижался к грунту. Корни ушли вниз. |