Книга Знахарь 2, страница 74 – Павел Шимуро

Маленькая корректировка, но цвет отвара изменился.

Не бурый, как вчера, а светлее — ближе к тому оттенку, который Наро описывал как «молодой мёд» — прозрачный, с золотистой глубиной. Я поднял горшок к свету, падающему из окна, и покрутил — осадок минимальный, тонкая взвесь на дне, почти невидимая.

[АНАЛИЗ ПРОДУКТА: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активного вещества: 27 % от терапевтической нормы. Токсичность: 3 %. Стабильность: удовлетворительная. Изменение по сравнению с предыдущей варкой: +4 %]

Четыре процента. На другой чаше весов — смерть от фибрилляции.

Я процедил настой через двойной слой ткани и выпил в три глотка. Горечь ударила по нёбу, а следом — сладковатое послевкусие, травяное, с нотой, которой нет аналога в земной фармакопее. Тепло разлилось от желудка к рёбрам, оттуда к плечам, к шее, к вискам. Пульс, который за ночь успел сбиться на привычные перебои, медленно выровнялся. Семьдесят четыре. Семьдесят два. Ровные интервалы без пауз и рывков.

Я вымыл горшок и вытер стол. Убрал тряпку с остатками побега — от двух фрагментов осталась горстка мокрой зелёной кашицы, негодной ни для чего, кроме компоста. Стол пуст. На полке — четыре сухих корня, бесполезных без катализатора из свежего сырья. Пустая склянка из-под экстракта Жнеца. Огарок свечи.

Стук в дверь.

— Открыто.

Горт вошёл, отряхивая росу с рукавов. Лицо умытое, волосы мокрые — плескался у бочки. За ночь он вытянулся, или мне так казалось. Скулы обозначились резче, плечи раздались. Две недели тяжёлого труда сделали с его телом то, чего год деревенского безделья не смог.

— Мать поела, — сказал он с порога. — Каша и кусок мяса. Сама ложку держала.

— Хорошо. Садись.

Он сел на чурбак у стола. Я достал из-за балки три склянки, обёрнутые в тряпицу, и поставил перед ним в ряд.

— Знаешь, что это?

— Антидот?

— Верно. Последние три. Слушай внимательно, потому что повторять не стану. Утром полглотка, вечером полглотка. Это первая склянка, её хватит на сутки. Со второй то же самое — на второй день. Третья уже через день после второй, только если всё спокойно. Если хуже, то даёшь в тот же вечер, не дожидаясь.

Горт кивнул, глядя на склянки.

— А как понять, что хуже?

— Следи ночью за дыханием — ложишь ухо к её груди и считаешь. Вдох, пауза, потом выдох. Если пауза длиннее двух ударов твоего сердца, то буди, переворачивай на бок. Если паузы пошли одна за другой — сразу зови меня. Не утром, не потом — сразу.

— А ежели тебя нету?

— Тогда Бран. Он знает, но скорее всего, обойдётся. Тело уже справляется само, ты просто страхуешь.

Горт потянулся к склянкам, но я придержал его руку.

— Одна вещь. Когда склянки кончатся, не надо паниковать. Не надо бегать по деревне, искать травы. Просто корми, пои, переворачивай, если затекает. Организм доработает. Как с раной: зашил, перевязал, а дальше оно само. Ты просто следишь, чтобы повязка не сползла. Понял?

— Понял.

Он убрал склянки за пазуху, придерживая рукой, чтобы не стукнулись. Встал и помялся у двери.

— Лекарь.

— Чего?

— А с тобой-то что будет? Когда… ну, когда твоё закончится?

Я посмотрел на него. Мальчишка с взрослыми глазами. Вопрос, который он не должен был задавать и который задал единственный человек во всей деревне.

— Вернусь с Камней — расскажу. Иди, мать навести. Через час выходим.