Книга Знахарь 3, страница 8 – Павел Шимуро

Горт уставился на миски, как на ядовитых змей.

— Это как стража у ворот. Мох — некий часовой на стене, не пускает кровь наружу. А плесень — часовой внутри, не пускает заразу вглубь. Убивает её, пока та маленькая.

— А ежели не убивает?

— Тогда мясо сгниёт одинаково и под миской, и без. И мы будем знать, что это обычная плесень, не лекарство.

Горт помолчал, потом достал кору и огрызок угля.

— Записать чего?

— Запиши: «Не трогать. Не открывать. Ждать три дня. Смотреть только на четвёртый день». И поставь дату.

Уголь заскрипел. Горт писал медленно, высунув язык. «Не тргть. Не вкрыть. Ждть 3 дня. Глдть 4й». Дату вывел отдельно, крупно.

— Ещё, — сказал я. — Запиши: «Стржа внтри. Плснь = мч для крви».

Он записал и поднял голову.

— А откуда ты это знаешь? Ну, что плесень может быть лекарством. В табличках Наро такого нету, я ж все буквы твои видал.

Вопрос, которого я ждал, и на который не мог ответить честно.

— Из книги. Давно, в другой жизни. Человек оставил грязную посуду, а потом обнаружил, что рядом с плесенью зараза не растёт. Он потратил годы, чтобы понять почему.

— И понял?

— Понял и спас миллионы людей.

Горт поморщился, пытаясь осмыслить число. Для него «миллион» — слово без содержания, как «бесконечность» для ребёнка.

— Много, короче, — сказал он.

— Много.

Он кивнул, убрал кору. Посмотрел на черепки ещё раз.

— Лекарь. А если сработает, его пить надо будет? Плесень-то?

— Нет, не саму плесень — то, что она выделяет. Жидкость. Вытяжку. Но до этого далеко. Сначала — три дня.

│Эксперимент «Плесень Наро». Образцы: 3. Контрольная среда: мясо (без плесени). Время до первичных результатов: 72 ч.│

Мальчишка ушёл, а я остался у стола, глядя на три перевёрнутые миски. Глина, покрытая копотью, невзрачная, грубая. Под каждой — крохотное зёрнышко надежды, которое может оказаться пустышкой.

Я накрыл стол чистой тряпкой, оставив миски нетронутыми, и вышел во двор. Утро разворачивалось над Пепельным Корнем, серое, влажное. Кристаллы в кронах набирали силу.

…

К ручью я вышел позже обычного.

Солнце (его подобие) уже разогнало утренний туман, и свет лежал на воде ровными бликами. Копьё привычно оттягивало руку. Баланс я так и не нашёл, но ходить с ним стало терпимо — палка для ходьбы, которая в теории может проткнуть что-нибудь мягкое.

Берег выглядел обычно. Вода бежала по камням прозрачная, без примесей. Я присел, набрал в склянку, поднял к свету — чисто. Капнул на палец, тронул языком — ничего — ни железа, ни горечи, ни той тухловатой сладости, которую Наро описывал как ранний признак.

Я прошёл вдоль берега, низко наклонившись. Четырёхпалые отпечатки водяных зверьков — вот они. Раз, два… пять. Шесть, если считать смазанный у камня. Три дня назад насчитал двенадцать-пятнадцать свежих цепочек, а сейчас вдвое меньше. Половина зверьков перестала приходить.

Птичьи следы тоже сместились. Трёхпалые отпечатки, лёгкие, как штрихи пером, теперь жались к верхнему перекату, ближе к камням. Раньше птицы бродили по всему берегу. Сместились вверх по течению, где вода быстрее, холоднее, чище.

Фауна реагирует раньше человека. Зверьки не умеют анализировать воду, но умеют чувствовать то, чего я пока не чувствую. Они уходят не потому, что вода отравлена. Они уходят, потому что что-то в ней начало меняться. Едва-едва — на уровне, который мой язык не ловит, а их нос ловит.