Книга Знахарь 3, страница 88 – Павел Шимуро

Первый взгляд хирурга, тот, который ты не выбираешь, он просто случается: мужчина истощён, но компенсирован — цвет кожи землистый, но не серый, губы сухие, потрескавшиеся, скорее всего обезвоживание второй степени, не третьей. Держится. Женщина хуже: запавшие глаза, скулы торчат, как у плохо натянутого холста, и движения замедленные, ватные, как у человека с высокой температурой, который ещё не понял, что болен. Ребёнок не шевелился.

— Кирена, — сказал я негромко, не отрываясь от щели. — С какой стороны они пришли?

— С восточной. Горт их увидел с вышки, когда уже вдоль стены шли. Еле ковыляли, и мужик нёс бабу последние сто шагов.

— Кто-нибудь из наших трогал их?

— Я что, дура? Велела сесть и не двигаться. Они и сели.

— Правильно.

Я набрал воздуха в грудь и крикнул через стену, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как звучит голос врача в приёмном покое, когда в коридоре ждут ещё пятнадцать пациентов.

— Как тебя зовут?

Мужчина вздрогнул. Повернул голову на звук, нашёл щель, за которой я стоял. Глаза тёмные, ввалившиеся, но осмысленные — значит, сознание ясное, и нет мозговой ишемии.

— Дагон, — голос хриплый, выжатый. — Это Сэйла. Мальчишку зовут Митт.

— Откуда?

— Мшистая Развилка.

Я ждал. Он понял, что ждут продолжения, и заговорил медленно, как человек, который уже столько раз прокручивал это в голове, что слова стёрлись до голых костей.

— Вода зарыжела. Тремя днями ранее ушли козы, не вернулись. На второй день после порыжения староста запретил пить из колодца, но поздно было — все пили накануне, никто ж не знал. На четвёртый день у Старого Яна пошла кровь из носа, и не останавливалась. Потом у кузнеца. Потом у детей.

Он замолчал. Сэйла не шевелилась, ребёнок в её руках тоже.

— Дальше, — сказал я.

Дагон сглотнул, и мне был слышен этот сухой щелчок в горле, которое давно не знало достаточного количества воды.

— Синие пальцы. Сначала ногти, потом до второго сустава. Кашель с кровью — поначалу прожилками, на следующий день уже полным ртом. К седьмому дню из пятидесяти двух живых осталось двадцать. Я считал, потому что кто-то должен был.

Он говорил это без надрыва, без слёз, как человек, который выгорел настолько, что эмоции перестали быть доступной роскошью. Я знал этот тон — слышал его в ординаторской, когда коллега ровным голосом рассказывал, как потерял на столе ребёнка с разрывом аорты, и только потом, через час, его начинало трясти.

— На девятый день решили уходить, — продолжил Дагон. — Собралось восемь. Из них четверо уже кашляли. Два дня шли на запад, к вам, потому что на восток нельзя — там, говорят, хуже. Кто садился отдохнуть, больше не вставал. Четверо легли в первый день. Ещё двое ночью — слышал, как они хрипели, а утром были холодные.

— Мальчик, — сказал я. — Когда появились первые симптомы?

Дагон посмотрел на свёрток в руках Сэйлы.

— Позавчера. Нет, вчера утром… Не помню — дни слились в кашу. Пальцы посинели первыми, он заплакал, потому что больно, а потом перестал плакать, потому что… — Дагон запнулся, — потому что устал, видать.

Я прижал ладонь к бревну частокола. Кора под пальцами шершавая, с чешуйками лишайника. Левая рука на бревне, правое колено опустил на землю, замыкая контур через грунт.

Четвёртый выдох.

Мир вспыхнул.

Витальное зрение разложило троих людей перед стеной на компоненты, как патологоанатом раскладывает органы на секционном столе, только здесь вместо скальпеля работал поток, а вместо глаз то, чему я до сих пор не мог подобрать правильного названия.