Книга Знахарь 4, страница 119 – Павел Шимуро

Я стоял на крыльце, и рубец пульсировал в груди — шестьдесят четыре удара в минуту, и каждый удар был отчётливым, как метка на линейке. Трубка с пятью каплями серебряного концентрата лежала в нагрудном кармане, тёплая от тела, тяжёлая от смолы, и её экранированное сердце молчало, но я знал, что оно ждёт.

Три километра до коммутатора через лес, полный мертвецов. По земле, пронизанной мицелием.

— Я иду сейчас, — сказал я.

Аскер сощурился. Бран поднял голову.

— Куда? — спросил Аскер, хотя знал ответ.

— К пню. К коммутатору.

— Один?

— Один.

Аскер посмотрел на меня так, отчего у меня защемило в груди.

— Тарек… — начал он.

— Тарек нужен здесь, — перебил я. — Если стена рухнет снова, вы без него не удержите периметр. Он единственный, кто способен убить обращённого третьего Круга точным ударом. Никто из остальных этого не сделает.

Бран открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его, не произнеся ни слова. Он видел, как Страж отшвырнул его одним ударом предплечья. Видел, как Тарек закончил дело одним движением копья. Аргументов против у него не было.

— Бальзам на мне, — продолжил я. — Если не наступлю на плотный мицелий, они меня не увидят. Три километра через лес — полчаса в один конец, если идти быстро. Вылить пять капель в трещину коммутатора и вернуться. Всё.

Я не сказал «если вернуться». Эти слова были бы лишними и вредными, потому что людям, стоявшим передо мной, нужна уверенность и надежда, а не мои шансы на выживание.

Варган вышел из дома Аскера. Я не заметил, когда он встал в дверном проёме — возможно, стоял с самого начала, слушал, молчал. Палка стучала по ступеням, когда он спускался, и его шаг был тем же, что утром в мастерской: тяжёлым, но контролируемым, шагом человека, который сам выбирает, когда ему болеть.

Он остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза долго, секунды три или четыре.

— Иди, — сказал он.

Потом поднял руку и положил мне на плечо. Тяжёлая ладонь охотника, с мозолями от копья и рукояти ножа, легла на ткань рубахи, и давление было таким, от которого слабые мышцы моего плеча слегка просели, но я не пошатнулся.

Тарек стоял у стены. Он смотрел на меня, и в его глазах было выражение, которое я научился читать за эти недели: спокойная готовность не к бою, не к смерти, а к тому, что должно быть сделано. Он протянул копьё — то самое, которым десять минут назад уложил обращённого Стража.

Я посмотрел на него — длинное, крепкое, с костяным наконечником, потемневшим от крови. Оружие, которое в руках Тарека было продолжением тела, а в моих руках станет неудобной палкой, замедляющей движение и цепляющейся за ветви.

— Оставь, — сказал я. — Копьё тебе нужнее. Я иду не воевать, а лечить.

Северные ворота закрылись за моей спиной без звука.

Горт стоял по ту сторону, прижимая ладони к брусу засова, и его лицо в щели между створками было белым и неподвижным, как гипсовая маска. Он хотел что-то сказать — видел, как шевельнулись губы, но слова не вышли, и он просто кивнул. Я кивнул в ответ, и створки сомкнулись, отрезав последний фрагмент знакомого мира: факелы, дым костра, запах горелой плоти, который за последние сутки стал таким же привычным, как запах собственного пота.

Подлесок принял меня в свою темноту.

Не полную, нет. Полной темноты в нижнем ярусе не бывает, даже когда биолюминесцентные наросты на ветвях мертвы, а в этой зоне они были мертвы уже давно, остатки рассеянного света всё равно сочились откуда-то сверху, проникая через прорехи в кронах, как вода через дырявую крышу. Серый, пыльный свет, в котором стволы деревьев выглядели одинаковыми, и расстояние между ними терялось, превращаясь в непрерывную сеть вертикальных теней.