Книга Знахарь 4, страница 123 – Павел Шимуро

Двадцать минут автономной циркуляции. Две минуты до старого лимита в восемнадцать, но контур работал ровно, расход энергии оставался стабильным, и рубец-фильтр продолжал свою работу, собирая рассеянный поток в тугую нить.

Обращённых на поляне не было. Я проверил через «Эхо» дважды: ближайший узел находился в ста двадцати метрах к востоку, за пределами прямой видимости. Коммутатор был слишком ценным, чтобы ставить рядом охрану, потому что охрана означала бы дополнительные витальные сигналы, которые создавали бы помехи для трансляции. Чистая логика паразита: не забивать свой главный коммутационный узел шумом.

Я вышел из русла, ступил на мох и пошёл к пню.

…

Трубку я достал у самого пня, встав на колени в двух шагах от трещины.

Смоляная оболочка была тёплой от тела, бугристой, неровной, с отпечатками кармана рубахи на мягких местах, где смола не до конца застыла. Я держал её двумя пальцами, как хирург держит скальпель перед первым разрезом: не слишком крепко, чтобы рука не дрожала от напряжения, не слишком слабо, чтобы инструмент не выскользнул. Разница была в том, что скальпель я держал тысячи раз, а трубку с пятью каплями серебряного концентрата первый и, вероятно, последний раз в жизни.

Трещина зияла передо мной широкая, как раскрытый рот. Тёмная жидкость сочилась из неё медленно и непрерывно, стекая по коре пня двумя ручейками, похожими на следы слёз. Запах был густым, металлическим, с привкусом железа. Субстанция Жилы — жидкость, которая питала этот мир, которая текла по его подземным артериям, как кровь по венам, и которую мицелий выкачивал из глубины для своих целей.

Через витальное зрение трещина была не тёмной, она пылала. Бордовый свет магистрального канала поднимался из глубины и разливался по внутренним стенкам трещины, как расплавленный металл по желобу, и в этом свете мицелий, проросший в древесину пня, выглядел сетью чёрных капилляров на фоне раскалённого добела экрана.

Я снял смоляной колпачок.

Момент, когда последний кусок смолы отделился от горлышка трубки, был тем моментом, который в хирургии называют «точкой невозврата», когда скальпель уже рассёк кожу, и сшивать обратно не имеет смысла — нужно идти до конца. Серебристый фон, запечатанный четырьмя слоями экрана, вырвался наружу, как звук из распечатанной консервной банки — тонкий, чистый, на частоте, которая не имела аналогов в мире, который я знал раньше.

Через «Эхо» увидел реакцию мгновенно: по всей гексагональной решётке в радиусе километра прокатилась рябь, как по воде, в которую бросили камень. Узлы вспыхнули оранжевым, потом бордовым, потом снова оранжевым. Все обращённые, которых я мог видеть через «Эхо структуры», одновременно дрогнули. Сто пятьдесят, двести фигур, рассредоточенных по лесу вокруг деревни, на мгновение замерли, а потом их головы повернулись к точке, откуда пришёл сигнал. Они не знали, что я здесь. Они знали, что серебро здесь. И они начали двигаться.

Минуты. У меня были минуты прежде, чем ближайший узел из тех ста двадцати метров к востоку доберётся до поляны. Обращённые двигались медленно, два-три километра в час, но сто двадцать метров — это две-три минуты ходьбы даже для мертвеца.

Первая капля.

Я наклонил трубку над трещиной, и серебристая жидкость, густая и тяжёлая, как ртуть, скатилась по костяному горлышку и упала вниз. Одна капля, размером с горошину.