Книга Знахарь 4, страница 133 – Павел Шимуро

Горт разлил настой через фильтр, запечатал смолой, выстроил в ряд на столе. Жидкость в склянках была мутно-жёлтой с серебристым отблеском, который проявлялся, если смотреть под углом.

— Готово, — сказал Горт. Потом помолчал и добавил: — Ты по-другому варишь. Руки двигаются так же, но от горшка идёт другое. Я не вижу этого, но чувствую.

Я посмотрел на него.

— Ты прав, — сказал ему. — Что-то изменилось.

Он кивнул и не стал спрашивать, что. Горт умел ждать.

Я взял склянки и пошёл к загону.

…

Первого пациента звали Мирек. Узнал это от Лайны, которая проснулась, когда я присел рядом с ним, и уже суетилась, подкладывая под его голову свёрнутую тряпку. Мужчина лет сорока, из беженцев Мшистой Развилки.

Мирек не мог пить сам. Лайна приподняла ему голову, и я влил настой тонкой струйкой, следя через витальное зрение, как жидкость проходит по пищеводу в желудок. Потом положил ладонь ему на грудь.

Контактная стабилизация. Теория и единственный шанс.

Контур пошёл через точку касания. Я не отдавал ничего, потому что отдавать было нечего — один круг культивации не делает из человека целителя. Вместо этого я создавал резонанс: мой контур задавал частоту, а настой внутри тела Мирека подхватывал её, и серебряные молекулы, растворённые в бульоне, начинали вибрировать на той же частоте, с которой иммунная система распознаёт паразита. Как ультразвуковой маркер в хирургии: не лечишь, а подсвечиваешь цель.

Ощущение было таким, которого у меня не было ни в одной из двух жизней.

Я слышал чужое сердце напрямую, как слышишь собственное. Слабое, аритмичное, с провалами и рывками. Частота была хаотичной, пульс скакал от восьмидесяти к ста двадцати и обратно, и за каждым провалом стояла причина, которую я теперь мог видеть: микротромб, перекрывший капилляр, мицелиальная нить, сдавившая стенку сосуда, участок некроза, вокруг которого тело пыталось выстроить обходной путь.

Моё сердце не навязывало ритм — оно предлагало его. И через минуту, может, через две, я почувствовал, как чужое сердце начало отвечать.

Пульс Мирека замедлился — сто десять, сто пять, девяносто восемь. Аритмия не исчезла, но провалы стали реже, и между ними появились ровные промежутки, в которых сердце работало так, как должно, и настой, циркулирующий по кровотоку, получал шанс добраться до мицелия с полной эффективностью.

Я держал ладонь на его груди семь минут. Потом отнял руку, и ощущение чужого сердцебиения ушло мгновенно, как гаснет экран.

Лайна смотрела на меня. В её глазах было что-то, что я видел раньше у родственников пациентов в реанимации — отчаянная, болезненная надежда, которая боится самой себя.

— Цвет лица стал лучше, — сказала она тихо. — Или мне кажется?

Мне не казалось. Через витальное зрение я видел, что серебряный маркер начал работать: иммунные клетки Мирека, получившие ориентир, активизировались вокруг наиболее повреждённых участков, и мицелий, лишённый координации, не мог перестроиться в ответ. Медленно, но шло.

— Не кажется, — сказал я и взял следующую склянку.

Горт ждал у выхода из загона.

— Ложись спать, — сказал ему я.

— А ты?

— Тоже.

Это было почти правдой. Я дошёл до мастерской, лёг на топчан у стены и закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно.

…

Я проснулся в темноте и не сразу понял, где нахожусь.