Книга Знахарь 5, страница 35 – Павел Шимуро

Шесть часов варки.

Горт пришёл через два часа. Я не звал его, он пришёл сам, потому что видел свет в мастерской и знал, что если алхимик работает ночью, значит, кому-то плохо и нужна помощь. Он сел в углу, готовый подать инструмент, долить воды, заменить уголь в фильтре. Я ценил это молчаливое присутствие больше, чем мог выразить.

— Горт.

— Здесь.

— Когда я дам тебе склянку для девочки, ты передашь её Кейну через калитку. Объяснишь: две капли на язык, не глотать, держать минуту. Если пульс упадёт, сразу перевернуть на бок. Запомнил?

— Две капли. Язык. Минута. Бок, если пульс упадёт. — Он помолчал. — А если она не проснётся?

Вопрос был честным. Горт не ребёнок, которому можно соврать, и не взрослый, которому можно сказать «всё будет хорошо».

— Тогда она умрёт, — сказал я. — И мы будем знать, что сделали всё.

— Всё — это много?

— Всё — это всё, что мы можем. Иногда этого хватает, иногда нет.

Горт кивнул. Он учился не только алхимии — он учился быть рядом со смертью и не ломаться.

Через шесть часов, в полной темноте ночи, фильтрация была закончена.

Я разлил экстракт в пять склянок. В каждой около десяти миллилитров. Три полных лечебных дозы для взрослых, одна педиатрическая, одна про запас.

Педиатрическая склянка пошла к Кейну.

Я поднялся на стену и развернул «Эхо» в направлении ближнего лагеря. Нашёл пульс девочки — ровный, но это обманчивая ровность, как у больного, которого удерживает на плаву костыль. Убери костыль, и он упадёт. КК-1 заканчивался, последняя доза была дана четыре часа назад, и следующей не было.

Горт спустился к калитке. Бран открыл засов. Парень вышел наружу с фонарём в одной руке и склянкой в другой, и я наблюдал сверху, как огонёк двигается к шатру Кейна, мерцая в темноте, маленький и упрямый.

Кейн не спал. Он сидел у шатра, обнимая колени, и поднял голову, когда свет фонаря упал на его лицо. Рядом с ним, завёрнутый в куртку, лежал грудной младенец и теперь двое детей, ни один из которых не был его по крови — они зависели от человека, который пришёл из мёртвого леса четыре дня назад.

Горт протянул склянку.

Я сжал перила и сосредоточил «Эхо» на девочке.

Кейн вошёл в шатёр, опустился на колени рядом с ребёнком, открыл склянку и капнул на костяную палочку. Одна капля. Вторая. Поднёс к губам девочки, приоткрыл их пальцами и положил жидкость на язык.

Серебро вошло в кровь через подъязычную вену.

Сердце ребёнка перекачало серебро в лёгкие. Лёгкие вернули его в левое предсердие. Левый желудочек вытолкнул в аорту. И субстанция пошла по большому кругу, пропитывая каждый орган, каждую ткань, но целенаправленно, неумолимо двигаясь к перикарду, к мицелию, к цели.

Серебро нашло мицелий. И началось то, ради чего я провёл шесть часов над горшком.

Субстанция не убивала нити, она маркировала их. Окутывала тонкой серебристой плёнкой, как флуоресцентный краситель окутывает раковые клетки в операционном поле, делая их видимыми для хирурга. Только здесь хирургом был иммунитет шестилетнего ребёнка, который до этой минуты не замечал паразита, потому что мицелий маскировался под собственную ткань, и лейкоциты проходили мимо, как слепые мимо открытой двери.

Теперь дверь засветилась.

И мицелий ответил.

Нити сжались конвульсивно, рефлекторно. Перикард, оплетённый этими нитями, сжался вместе с ними, и сердцевой сумке стало тесно. Желудочки не могли расшириться. Диастола оборвалась на полпути.