Книга Знахарь 5, страница 91 – Павел Шимуро

Кирена подняла голову. Её лицо было спокойным, и это спокойствие было хуже любой паники, потому что означало: она видела достаточно, чтобы перестать удивляться.

— Ещё две, — сказала она. — На восточной стене и у загона. Вчера их не было.

Я присел рядом и прижал ладонь к камню.

— Замажь все три, — сказал я. — Глина с мхом толстым слоем. Это не остановит процесс, но замедлит.

— Что это? — спросила Кирена.

Я выпрямился и посмотрел на южную стену деревни.

— Давление, — ответил я. — Снизу.

Женщина не стала переспрашивать. Молча вернулась к работе, и мокрый шлепок глины по камню был единственным звуком на утренней площади.

Аскер ждал у северных ворот.

— Трещины в фундаменте, — сказал я Аскеру вместо приветствия. — Три штуки. Кирена замазывает.

Аскер не шевельнулся. Его глаза скользнули по мне.

— Бордовое, — сказал он.

— Да. Субстанция та же, что в расщелине. Поднимается медленно, но поднимается. Если процесс не остановить, через неделю-полторы она пройдёт через фундамент.

— И тогда?

— Тогда всё, что стоит на этой земле, окажется в зоне прямого контакта с витальной энергией, которая в четыре раза превышает норму. Для тех, у кого есть каналы, это лишь болезненно. Для тех, у кого нет — очень опасно. Для детей и стариков — смертельно.

Аскер молчал. Его правая рука, скрещённая на груди, чуть сжалась.

— Под нами что-то просыпается, — продолжил я. — Ночные толчки — не землетрясение — это пульс, и он ускоряется. Те, кто спустился без спроса, его ранили. Они сломали то, что Наро строил четырнадцать лет — доверие.

— Доверие, — повторил Аскер. В его голосе не было насмешки, только осмысление. — Камень доверяет?

— Да.

Аскер провёл ладонью по лысой голове. Движение, которое я уже научился читать: он принимал решение.

— Что тебе нужно?

— День. В восьми километрах к юго-востоку есть тот, кто справляется с этим уже двадцать лет. Мне нужен его опыт. Без него я буду тыкать пальцем в темноте и надеяться, что камень не решит вскрыть землю у нас под ногами.

— Один?

— С Тареком.

Аскер посмотрел на охотника. Тарек выдержал его взгляд, не дрогнув, и в этой секунде молчаливого обмена было всё, что нужно знать об отношениях между вождём и воином — Аскер доверял ему мою жизнь, а Тарек принимал это доверие как приказ.

— День, — сказал Аскер. — Не два. Если к закату не вернёшься, мы закрываем ворота и ждём. Не ищем.

— Понял.

Аскер сделал шаг в сторону, освобождая проход. Потом остановился.

— Лекарь.

Я обернулся.

— Нет, ничего, ступай…

Я кивнул.

Дрен отодвинул засов, и южные ворота открылись. За ними лежал Подлесок, стена полумрака, мокрой коры и тишины, в которой каждый звук казался слишком громким.

Мы вышли. Ворота закрылись за спиной с глухим стуком засова, и я почувствовал, как этот звук отрезал меня от всего, что было привычным и контролируемым — от мастерской, от горшков, от черепков с протоколами. Впереди было восемь километров леса, который не принадлежал людям.

…

Тарек вёл.

Подлесок в этот час был серым и влажным. Кроны вверху сплетались в сплошной купол, сквозь который проникал только рассеянный свет — неяркий, мутноватый, как в операционной с неисправными лампами. Воздух пах прелыми листьями, мокрым камнем и чем-то сладковатым.

Мы не разговаривали. Тарек молчал, потому что в Подлеске молчат, ибо любой звук разносится между стволами непредсказуемо, и то, что человеку кажется шёпотом, для хищника за двести метров звучит как приглашение к обеду. Я молчал, потому что берёг ресурс, направляя на «Эхо» минимум энергии: тонкий импульс раз в тридцать секунд, нащупывающий капилляр под ногами.