Книга Знахарь 6, страница 2 – Павел Шимуро

Я опустил Зерно в чашку с водой. Смоляная оболочка начала размягчаться — видел, как по поверхности пошли мельчайшие трещинки. Через тридцать секунд она распалась, и субстанция окрасила воду в едва заметный розовый.

Затем откупорил реагент и добавил три капли.

Вода стала зелёной. Чистой, прозрачной, как молодой лист на просвет.

— Колодезная вода, — сказал я. — Не заражена. Если бы в ней присутствовали маркеры Мора, цвет изменился бы на бордовый в течение десяти секунд.

Рен наклонился к чашке. Посмотрел на просвет, подняв к грибному фонарю на потолке. Понюхал. Поставил обратно. Потом, не спрашивая разрешения, взял со стола второе Зерно из мешочка, достал из нагрудного кармана тонкую иглу и вскрыл оболочку одним точным движением.

Зерно раскрылось, как орех. Смоляные половинки разошлись, обнажив внутреннюю поверхность с тонким слоем тёмной субстанции. Рен поднёс вскрытое Зерно к глазам, повернул, изучая структуру.

— Смола Виридис Максимус, — сказал он. — Однородная, без пузырей. Толщина оболочки миллиметр, может, полтора. Субстанция распределена равномерно, адгезия хорошая. — Он посмотрел на меня. — Кто подсказал использовать именно эту смолу?

— Ученик, — я кивнул в сторону Горта.

Рен повернулся к парню. Горт выдержал его взгляд, но побелел.

— Как тебя зовут? — спросил Рен.

— Горт.

— Почему смола, Горт?

Парень сглотнул. Потом ответил тем сосредоточенным тоном, которым повторял записи с черепков — ровно, по существу, без украшений:

— Воск расслаивался. Я видел, как наш плотник замазывает стены пастой на основе смолы, та не расслаивается. Подумал, что оболочке нужен материал, который совместим с субстанцией, а не чужеродный.

Рен молчал секунду, потом записал строку на пластине и снова посмотрел на Горта.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Образование?

— Лекарь учит.

— Давно?

Горт посмотрел на меня. Я кивнул.

— Полтора месяца, — сказал Горт.

Рен перевёл взгляд на меня. В янтарных глазах промелькнуло что-то, что я не сумел прочитать. Вчера это был интерес к аномалии, а сейчас к человеку, который за полтора месяца научил деревенского мальчишку мыслить, как инженер.

— Ученик с задатками, — сказал Рен.

Он вернулся к столу. Взял первую склянку Капель, откупорил, капнул на ноготь большого пальца. Растёр. Поднёс к носу, прикрыв глаза. Потом открыл глаза и некоторое время смотрел на каплю на ногте, как смотрят на мазок под микроскопом.

— Ранг D. Стабильный состав, угольная фильтрация, токсичность ниже двух процентов. Для деревенской мастерской без оборудования выше среднего.

Он закупорил склянку и поставил обратно в ряд.

— Для Гильдии — проходной балл. Ничего уникального. Стандарт.

Слова упали на стол, как камешки — ровные, гладкие, обкатанные привычкой оценивать. Рен не унижал, он размещал мою работу на шкале, которую знал наизусть, и на этой шкале Корневые Капли занимали ячейку где-то между «достаточно» и «обыденно». Он видел десятки таких мастерских в десятках деревень, и мой настой был для него тем, чем для опытного хирурга является правильно наложенная повязка: хорошо, но не повод для аплодисментов.

И именно эта спокойная точность задела меня сильнее, чем задело бы любое оскорбление, потому что он прав.

Вейла вошла в этот момент — я подозревал, что она ждала за дверью, слушая, и выбрала идеальную секунду. В руках у неё была тонкая кожаная папка, перевязанная шнурком, и выражение лица деловое, сосредоточенное, без тени подобострастия.