Книга Сегун I, страница 71 – Иван Ладыгин

Искры упали на трут, полыхнуло, и вот уже в углублении ирори танцевали настоящие языки пламени. Мы сидели и смотрели, как огонь набирает силу.

— Когда я был очень молод, — вдруг заговорил Нобуру, не отрывая взгляда от пламени, — я думал, что дом — это клетка. Место, где прячут слабость. Я бежал из своего замка, как от чумы. Искал свободу на дорогах, в битвах, в чужих постелях. — Он помолчал, и тень легла на его морщинистое лицо. — Потом я понял: дом — это не стены, которые держат тебя внутри. Это стены, которые удерживают жестокий мир снаружи. Место, куда можно вернуться, когда устанешь быть кем-то другим. Где можно быть просто собой. Даже если ты себе не нравишься…

— А если… если внутри тебя живёт кто-то ещё? — тихо спросил я. — Если этот «кто-то» может в любой момент стать хозяином твоего дома?

Нобуру повернулся ко мне, и его взгляд был таким же острым и твёрдым, как клинок, который он когда-то носил.

— Тогда тем более нужны стены, Кин. И крепкий замок на двери. И умение этим замком пользоваться.

Он протянул руку над огнём, ловя его тепло.

— Ты научился запирать дверь, когда сидишь неподвижно. Это начало. Теперь нужно научиться носить этот замок с собой. Чтобы даже на базарной площади, среди криков и толкотни, твоя внутренняя дверь оставалась закрытой для незваного гостя.

Почти сразу, словно почуяв новый огонь, пришли соседи.

Сначала поодиночке, крадучись. Потом — маленькими, нерешительными группами. Они несли подношения — дары от земли, от труда и от сердца.

Здесь мне сунули в руки мешочек круглозёрного риса. Там — связку белоснежного дайкона. Даже корзиночку сушёных грибов мацутакэ принесли. А уж свежая серебристая форель, завёрнутая в широкий лист лопуха, и вовсе считалась сокровищем.

Они кланялись и бормотали сбивчивые слова благодарности за вчерашний день. Их глаза, быстрые и любопытные, как у рыжих лисиц, скользили по мне и интерьеру, выискивая детали, складывая образ нового «странного защитника».

А сам старик был моим немым переводчиком в этом танце этикета.

Когда к нам подошёл крепкий приземистый мужчина, Нобуру тихо сказал:

— Это Харуо. Его старший сын — тот парень с раной. Ты вчера остановил ему кровь и ловко его подлатал.

Харуо молча поклонился ещё раз, и в его узких и тёмных глазах замерла невысказанная влага. Он не нашёл слов. Просто протянул связку вяленой оленины. Я, следуя почти незаметному кивку Нобуры, принял дар обеими руками, склонив голову в ответ.

— Пусть твой дом будет крепок, а сон — без тревог, Кин-сама, — хрипло выдавил Харуо и, смущённый, быстро ушёл.

Так я познакомился со многими: с Митико, женой гончара; с Ёсиро, старым рыбаком; С братьями, сыновьями кузнеца — Кэйдзи и Таро, — которые застенчиво протянули мне новый, блестящий наконечник для яри.

Нобуру направлял меня незримыми нитями. Он учил меня бытовой магии этого мира. Как принять дар. Как отблагодарить. Как поддержать разговор о самом главном и самом простом: о ветре с севера, сулящем ранние заморозки; о том, как налился рис в нижних чеках; о кашле младшей дочери соседа.

Я был плохим учеником. Слова ложились тяжело, фразы выходили угловатыми. Но я старался. И люди, кажется, видели эту старательность. Первозданный страх в их глазах понемногу разбавлялся осторожным интересом и недоумением.