Книга Дорога, которой нет, страница 76 – Мария Воронова

— В смысле? – не понял Тимур.

— В смысле доказывать, что ты лучше всех. Жизнь только тогда имеет смысл, когда у тебя больше, чем у других. Лучше должность, лучше муж, больше всякого добра… Только угли чужой зависти тебя и согревают, – Кира протяжно вздохнула.

— Да ну, не наговаривай на себя, ты никогда не была чванливой.

— Может, и нет, но такие были правила игры.

Тимур не стал спорить.

Вдруг перед внутренним взором возникла неожиданно яркая картинка из прошлого, момент, о котором он думал, что напрочь забыл.

— Слушай, Кир, а как твоя мама? – спросил он.

— Мама? – Кира пожала плечами. – Говорит, что счастлива. Работает в поликлинике, встречается с ухогорлоносом, прикинь?

Тимур улыбнулся:

— С лором правильно говорить.

— Не, мне приятнее думать, что у меня будет папа-ухогорлонос. Почти как в сказке.

— Ну дай бог… А я помню, как она на суде нас голубцами кормила. Я думал, она меня убьет, что я вовлек ее доченьку в международный скандал и разрушил всю ее семью, а она кормила. Знаешь, Кир…

Тимур хотел сказать, что, может быть, остался жив и не сошел с ума только благодаря этим голубцам. Лели не стало, отец отрекся, и в те тяжелые дни он действительно чувствовал себя предателем и не очень хотел жить никому не нужным.

— Что, Тимур?

— Да нет, ничего… Передашь маме от меня привет?

— Конечно. А ты сам как? Поешь, пишешь?

Тимур покачал головой:

— Так, для себя только.

— А не хочешь послать куда-нибудь, например в «Огонек»? Они там сейчас любят пострадавших от советской власти.

— Ну так-то мы с тобой не от власти пострадали.

— Да? А от чего?

— От тупости и подлости.

— Ладно, не буду спорить, – отмахнулась Кира, – главное, что сейчас твоя биография может на тебя очень здорово сработать. Лови момент.

Тимур покачал головой:

— Я бы с удовольствием, но нечем пока порадовать человечество. Даже странно, был молодой, неопытный, так оно рекой лилось, рука к перу, перо к бумаге. А сейчас, как говорится, жизнь прохавал, столько всего повидал, садись да записывай, а не идет.

— Значит, ты переходишь на новый этап своего творчества, – сказала Кира со знанием дела.

— Да?

— Конечно. Ты окукливаешься.

Тимур засмеялся.

— Окукливаешься-окукливаешься, Тим. Просто подожди немного, и станешь бабочкой.

— Приятная перспектива, только у меня на работе столько писанины, что сам вид ручки и бумажки навевает глубокую тоску.

— Хочешь, я тебе пишущую машинку подарю?

— Спасибо, но это неудобно.

— Не знаю, как тебе, а у нас место на антресолях освободится, очень удобно. Серьезно, Тим, валяется без дела бандура, кстати, старинная, черная такая, с круглыми кнопочками. Будешь тюкать, как Хемингуэй.

— Ах, Кира, не машинка делает Хемингуэя.

— А свитер и борода, – фыркнула она, – это всем известно. И тем не менее правильно оборудованное рабочее место – залог успеха.

Кира прищурилась и, приложив ладонь козырьком ко лбу, стала всматриваться в тень под пандусом.

— О, моих наконец отпустили, – она вскочила со скамейки, – побегу.

Тимур поднялся проводить ее, но Кира с неженской силой нажала на его плечо.

— Сиди-сиди, отдыхай. А за машинкой, серьезно, заходи. В любое время. Если меня вдруг не будет, мама тебе отдаст.

— А…

— У Гортензии Андреевны спроси, – засмеялась Кира, – побегу, а то неудобно.

Тимур смотрел ей вслед, как она легко бежит к машине, как резко, по-мальчишески вспрыгивает в кабину скорой. Почему-то стало досадно, что она не обернулась, не помахала ему на прощание.